А разве не самое интересное из ее трудов – воспроизведение рода человеческого? Не одно ли это из чудес, перед которым мы должны беспрестанно преклоняться и чтить тех, кто это чудо являет нам? Что касается меня, то я не могу видеть беременную женщину без того, чтобы не умилиться душой: ведь это она, как в горниле, выплавляет в своей вагине сокровище из ничтожной малости соплей, попавших туда! Есть ли что-нибудь более прекрасное, более трогательное? Придите, Констанция, прошу вас; придите, чтобы я мог облобызать ваш алтарь, где вершится сейчас такая высокая мистерия!
Поскольку Констанция находилась точно в своем алькове, до храма, где Кюрваль хотел править требы, было близехонько. Но уместно предположить, что служба эта отнюдь не походила на ту, о которой он возгласил. Впрочем, едва ли Констанция поверила в его искренность. И в самом деле: крик, который она испустила, никак не свидетельствовал о том, что с ней обошлись почтительно и уважительно, как обещали ей. Затем наступила тишина, которую Дюкло прервала, приступив к следующей новелле.
– А еще я знавала человека, – так начала эта милая дама, – страстью которого было слушать крики и плач детишек. Ему находили мать трех-четырехлетнего ребенка, не старше. От матери требовалось, чтобы она сурово наказывала свое дитя, избивая его пред лицом этого человека, а когда малютка начинал кричать и плакать, надо было, чтобы мать хватала пакостника за член и начинала немилосердно дрочить его на виду у ребенка, в лицо которому негодяй и выстреливал свою сперму, когда малыш совсем заходился в плаче.
– Побьюсь об заклад, – сказал епископ Кюрвалю, – что этот субъект ненавидел человеческое размножение больше, чем ты."
"– Могу поверить, – ответил Кюрваль. – Большим злодеем он был, если следовать взглядам одной премудрой дамы, утверждавшей, что всякий, кто не любит животных, детей и беременных женщин, истинное чудовище. Так что свою тяжбу в суде у этой старой сплетницы я бы проиграл: терпеть не могу ни то, ни другое, ни третье.
Обмен мнениями занял добрую половину вечера, пора было садиться к столу. За ужином обсуждали вопрос: для чего нужна чувствительность человеку и на благо она ему или нет. Кюрваль стоял на том, что чувствительность только во вред человеку и в детях перво-наперво надо вытравлять именно ее и приучать к самым жестоким зрелищам с детства. Каждый подходил к этому вопросу по-своему, но в конце концов согласились с мнением Кюрваля. После ужина герцог и Кюрваль предложили отослать всех женщин и мальчиков спать и остаться на оргии одним мужчинам. Предложение одобрили и, запершись с восемью прочищалами, провели почти всю ночь в плотских утехах и пьянстве.
