Церемония начиналась с мальчиков, и Дюкло, выставив на показ грудь и задницу, засучив по локоть рукава, принялась демонстрировать свое искусство мастурбаторши, переходя от одного к другому и третьему из своих ганимедов. Более сладострастного зрелища невозможно было вообразить: с такой легкостью порхали ее руки, так нежны и в то же время резки были ее движения… она предлагала этим юношам свои губы, свои груди и ягодицы с такой изощренностью, что можно было уверенно сказать, что тот, кто не сможет излиться, значит, просто не созрел еще до столь мужественного и естественного действия.

Зеламир и Купидон возбудились, но все усилия Дюкло оказались напрасны: из их торчащих членов не удалось выжать ни единой капли. Зато преображение Гиацинта произошло почти сразу же, на шестом движении кулака семя брызнуло на грудь Дюкло, и мальчуган повалился на нее почти в забвении чувств, крепко обнимая ее ягодицы.

Приступили к девицам. Шамвиль, раздетая чуть ли не догола, очень старательно причесанная и красиво прибранная во всем остальном, казалась при своих пятидесяти годах не старше тридцати.

Как записная трибада, она рассчитывала на самое большое наслаждение от этой операции, и похоть, пылавшая в ее огромных черных глазах, сделала их еще более живыми и красивыми, чем всегда. Она исполняла свою партию по меньшей мере с таким же искусством, как Дюкло исполнила свою: занималась зараз и клитором, и устьем вагины, и задней дырой. Но природа молчала: ни малейшего знака наслаждения не написала она ни у Коломбы, ни у Розетты.

С прелестной же Софи все было иначе: уже на десятом ударе пальцев она упала, обмирая, на грудь Шамвиль; ее прерывистые вздохи, румянец, появившийся на щеках, ее полуоткрытые мокрые губы – все доказывало испытанное ею наслаждение, и Софи была объявлена женщиной."

"Герцог, у которого стоял все это время, приказал Шамвиль подрочить Софи во второй раз, и когда та снова дала сок, злодей смешал свое нечистое семя с соком юного существа. Кюрваль же сложил свою ношу меж бедер Зельмиры, а двое других отдали его тем мальчикам, которых держали между своих колен.

Засим все отправились спать, и назавтра не произошло никаких событий, достойных упоминаний в нашем повествовании ни утром, ни за обедом, ни при кофепитии. В салоне же Дюкло, особо принарядившаяся в этот день, взошла на свою кафедру, чтобы закончить пятью следующими эпизодами все сто пятьдесят рассказов, для которых ей были предоставлены все тридцать дней ноября.