Малышка решила мозг мне запудрить.

— Кто такой?

— Создатель антибиотиков, — отвечает она с намеком на улыбку.

— Не о нем я думал, пока валялся в коме, — дергаю бровями. — Хочешь услышать о ком?

— Главное, не рассказывай, о чем, — прикладывает руку, проверяя температуру, но я хватаю ее и хочу снова поцеловать.

Убедить, что все ее желания сбежать — лишь самообман.

Что же такого должно было произойти, чтобы она из трепещущего от касаний цветка превратилась в трясущийся на ветру цветок.

И эта мысль застряла, словно стекло в голове.

Я знаю ответ. И он уродлив, что идти к нему не хочется. Не думать об ужасном.

— Это еще почему?

— Потому что я не занимаюсь сексом.

Еще пока не занимается, но это поправимо. Мы еще придем к этому.

— Совсем, — усмехаюсь я и хочу коснуться ее промежности. — Давай попробуем?

— Если, — отшатывается она, по руке бьет. Но стоит на своем твердо. — Если ты не прекратишь меня домогаться, мы поедем в больницу.

Вот уж угроза так угроза. Снова она за свое. Ни тронь, ни поцелуй.

— Хорошо, — поднимаю я руки и почти наваливаюсь на нее, вдыхая свежесладкий аромат волос. Провожу по ним носом, касаюсь истерично бьющейся Кристины. — Домогаться не буду. Целовать буду. Если я хорошо помню, целовались мы, пока губы не занемеют.

Вот и сейчас она сама словно тянется.

Мне осталось усмирить пульсацию в члене и доказать, что я думаю не только о сексе.

Доказать ей, что она меня хочет, и дать ей время самой это осознать.

Губы. Язык. Влажное тепло и прохладная ткань, что касается торса. Заставляя тело буквально роптать об удовольствии.

Неужели малышка не понимает, что я в ее нежных руках. Не понимает, что стану ручным, позволь она мне стать частью ее жизни.

Поцеловать чуть глубже, настойчивее, чтобы она забылась и ничего не сделала, когда я лапой чуть приподниму халатик.

Она тут же замирает, отпихивает мою руку, отстраняясь, бежит от меня, скрывается в комнате.

Корил себя за несдержанность. Не могу потерпеть, идиот.

Иду следом за ней, наблюдая за тем, как она поправляет кровать.

— Ложись. Тебе надо отдыхать, — говорит она равнодушно, но я перекрываю выход и требую ответа, но она все же проскальзывает мимо меня на кухню.

Не сказав ни слова не сейчас, не спустя неделю, за которую единственной возможностью прикоснуться к ней были случайные обмороки. Правда и их она быстро раскусила.

Только выходила из своей комнаты и улыбалась.

Единственными приятными событиями в течение недели был ее пристальный взгляд, когда я отжимался по утрам, а она завороженно пялилась.

Перед этим отчитав, что мне еще рано вливаться в спорт.

— На более безопасный ты не соглашаешься, — замечаю я, но она только подбородок задирает.

— Пошляк.

Лучше бы я был пошляком, а не зверем, которого однажды она видела, очевидно забыв, что все ради нее.