Она мягко выпутывается из моих объятий и смотрит прямо:
— Знаешь, что я чувствовала, когда осталась одна с Эмилией?
— Что? — спрашиваю с щемящим сердцем, понимая, куда она ведет.
— Одиночество. Несмотря на то, что рядом были мои родители, мне было до боли одиноко. А еще страшно. После, когда Эми начала задавать неудобные вопросы о маме и папе — просто больно. За ребенка, у которого никогда не было полноценной семьи. Тебе не понять, насколько это сложно.
Мучительно улыбаюсь, глядя на город, раскинувшийся за лобовым стеклом.
— Конечно, мне не понять тебя, Тамила, — произношу сдавленно. — Как тебя может понять человек, который, возвращаясь домой, знал, что его место не тут, а там, рядом с той, которая просила больше не приходить. Человек, который годами смотрел на любимую женщину со стороны. Который не мог сделать ни шага, потому что она не подпускала ближе. Строила баррикады одна выше другой. Человек, который лишился дочери, ее ежедневного смеха, первых эмоций и достижений. Первых шагов, радости от первого появившегося зуба, — чем больше я говорю, тем громче становится мой голос. — Который не был рядом с ней, когда она впервые упала или съехала с горки, а после залилась смехом. Тебя не сможет понять человек, которому ты оставила лишь прерогативу смотреть видео о прожитом дне его дочери просто потому, что ближе нельзя, иначе тебе будет больно, иначе ты снова начнешь плакать. Тебе не понять человека, который не спал ночами, когда вы болели. Который сидел, сжимая в руках телефон, чтобы не пропустить звонка. А вдруг станет хуже? А вдруг нужна скорая? Конечно, тебе не понять меня Тамила, ведь в твоей эгоистичной реальности лишь ты страдала и мучилась.
За грудиной горит, словно налили кислоты. Я никогда не делился с Тамилой своей болью, мне казалось, будет не по-мужски выливать на нее это все.
Когда я заканчиваю свой монолог и резко оборачиваюсь к Тамиле, та роняет тихие слезы, которые скатываются по бледным щекам и капают на джинсы.
— Ты никогда не говорил… — шепчет с дрожью в голосе.
— Зачем? Чтобы причинить тебе еще более сильную боль?
— Я бы хотела…
— Ты выставила меня из нашей семьи. Приняла это решение единолично, не советуясь со мной. На мои попытки исправить что-то и вернуться в семью ты реагировала бурно — истерикой и слезами, — протягиваю руку и грубо стираю с ее щек соленые капли. — И сейчас поступаешь так же."
"Припечатываю ее словами.
Пусть. Мне тоже больно от того, что она пытается сделать.
— Я не знаю, как правильно, Герман, — ее голос по-прежнему неровный, еще и приглушенный от слез. — Но возможно, ради ребенка стоит попробовать.
Последняя ее фраза звучит до нелепого неуверенно, совершенно противоположно ее словам о том, что она знает точно.
