Ну вы, орлы! По коням, что ли! И чтоб я вас здесь больше не видел! Увижу, ухи начисто оторву! Ну, вперед, вперед, орлы! Шагом марш!.. А ты нет, Окорокова! Ты не шагом марш! Стой, стой, кому говорят!

Люсинда сквозь туман в голове и тошноту в желудке вдруг подумала, что он останавливает ее, чтобы взять на залитую огнями сцену, чтоб она там пела, как Галина Вишневская, Галька-артистка, и остановилась, и взглянула на него с надеждой.

Федор прижимал к бритому черепу телефонный аппаратик, и вид у него был недовольный.

Она отвела глаза. Какая надежда?! Нет никаких надежд!

Ашот и Димарик, обнявшись, как парочка закадычных друзей, возвращающаяся с вечеринки, побрели за угол. Они брели и даже не оглядывались. Олимпиада сначала смотрела им вслед, а потом снова глянула на продюсера.

— Паш, — говорил он грубо, — ты где? Ты бы хоть вышел, а то тут твою духовную подругу чуть не забили до смерти два каких-то урода! Давай, жду. Мне некогда, ты же знаешь! Нет. Нет. Нет. Давай!

""Нет, — подумала Люсинда. — Я женщина «нет». Есть женщины «да», а я женщина «нет».

Скрученные струны на развалившейся гитаре цеплялись за вылезший из куртки синтепон. В боку саднило, и губа была сильно разбита, или ей это только кажется?

Из подъезда вышел Добровольский, кстати, довольно быстро вышел, и лицо у него стало странное. Зачем же он велел тому, другому, чтобы он ее вез, если сам поехал домой?

— Здрасти, — сказала Добровольскому вежливая Люсинда.

Павел Петрович посмотрел на продюсера вопросительно. Тот покрутил бритой башкой и пожал плечами.

— Пошли, — обратился к ней Добровольский. — Я вам дам болеутоляющее.

— Нет, — отказалась Люсинда. — Мне надо домой. На поезде.

— Ну да, — Добровольский кивнул. — Поедете. Все вместе поедем.

От того, что все кончилось, и еще от того, что они все так или иначе принимали ее за сумасшедшую провинциальную дуру, она вдруг оскорбилась.

Может, она и сумасшедшая, может, и провинциальная, но уж точно не дура! И не позволит им всем так с собой обращаться!

Даже не кивнув Феде, она зашла в подъезд, волоча свою гитару, и стала тяжело подниматься по лестнице. Добровольский нагнал ее у самой двери в тети-Верочкину квартиру.

— Пойдемте к нам! — настойчиво предложил он. Под словом «нам» он имел в виду себя и Липу, как будто та была его женой. — У нас вам будет лучше.

— Не-е, — протянула Люсинда. — Мне домой. Липе привет передавайте.

Павлу Петровичу некогда было заниматься ее душевным состоянием.

Драма близилась к развязке, и он, ненавидевший драматургию, мечтал, чтобы развязка прошла как можно тише и незаметнее.