Володя, видимо, про это помещение знал и быстро придумал, как хорошо можно там устроиться. Сейчас я не могу ответить на вопрос, как давно ваш дядя Гоша занимался изготовлением взрывных устройств. Об этом тоже следует спросить ФСБ.

— Я спрошу при случае, — вставила язвительная Олимпиада, но Добровольский ее тона не принял.

— Думаю, что не слишком давно, но и не недавно — год, чуть больше, чуть меньше.

— Почему год?

— Потому что все оборудование у него относительно новое. Даже стулья и столы. Кроме того, год назад его сын еще не ушел в армию, правильно я понимаю? Вряд ли Володя решился бы привлечь к такому опасному делу человека, у которого есть сын, и этот сын в любой момент может оказаться в курсе дела! То, что на него работали они оба, маловероятно.

— Почему?

Добровольский вздохнул:

— Ну, хотя бы потому, что в лаборатории мы нашли следы присутствия только одного человека — одна чашка, один стул и так далее.

— Но как?! — вдруг громко спросила Олимпиада и расширила глаза. — Как же так?! Вот ты живешь себе, живешь, работаешь слесарем, во всяком оборудовании разбираешься, и тут приходит к тебе такой Володя и говорит — а не хочешь ли теперь за деньги делать взрывные устройства, чтобы людей убивать?! И человек соглашается?! Вот просто так берет и соглашается?! Да?!

— Не совсем так, — сказал Добровольский мягко. — Есть определенные правила, я тебе уже говорил про кроликов и удавов. Есть правила… подбора и вербовки контингента и агентуры. Кого за деньги, кого по идеологическим соображениям, кого как. Я уверен, что Володя присматривался к Племянникову не один год, пока наконец не решил, что можно брать его… как это говорится? Брать за жабры, я вспомнил.

— Вот именно, — горестно согласилась Олимпиада, — за жабры. Мы не люди. Мы лягушки. Нам ни до чего нет дела.

— Быть может, ему как раз было дело, этому слесарю. Может, он не хотел умереть с криком «Аллах акбар!», но очень любил деньги и ему нравилось копаться в проводах. Мы же не знаем.

Они помолчали.

— Зато я знаю совершенно точно, — продолжал Добровольский, — что несколько лет назад в оперативных разведданных была информация о том, что следует обращать особо пристальное внимание на одиноких молодых женщин, в особенности тех, кто вырос в детдоме и у кого нет родных, но у которых есть дети, больных онкологическими заболеваниями в последней стадии.

— Господи, — выговорил Олимпиада. — Зачем?!

— Затем, что за деньги они могут согласиться на многое. За деньги, которые после их смерти получат их дети. А смерть неминуема что так, что эдак. Им нет смысла держаться за жизнь, они все равно умирают. И никто из тех, кто жив и здоров, не может понять до конца, что именно они чувствуют и думают, когда так медленно и мучительно умирают.