А иногда я тянулась к нему и умоляла остаться со мной и принять этого ребенка, как своего. И Лекс из моих снов, из моей мечты всегда оставался с нами. Я ненавидела Лекса, мысленно упрекая за то, что из-за него я потеряла Дэма. Что его поцелуй все испортил. Что если бы он не появился в моей жизни снова в тот дождливый вечер, то Дэм не поддался бы на шантаж и мы сейчас были бы с ним вместе. Но Лекс из моих мыслей всегда молча терпел оскорбления. Он был совсем как настоящий, вот только… его не было рядом. Родители приезжали навещать меня, мягко уговаривали успокоиться и начать жить реальной жизнью.

Я нервничала:"

"— Как, мама, как я могу это сделать? Я жду Лекса! Он вернется! Он просто пропал без вести, но это ничего не значит! — Я помню как страшно мне стало, когда через две недели после родов отец принес мне официальные бумаги о том, что Александр Алаев пропал без вести.

Но страшнее было, когда отец приехал сегодня и с болью на глазах протянул мне уже совсем другие бумаги. Мои глаза зацепились за слова «пал смертью храбрых» и я порвала бумаги на клочки. Миллионы мелких клочков с подписями и гербовыми печатями усеяли паркет моей виллы.

В соседней комнате заплакала моя кроха дочка. А я даже не сдвинулась с места. Я попросила оставить меня в одиночестве, и долго, наверное, несколько часов собирала самый сложный пазл в моей жизни — те бумаги, что своими руками порвала только что. Жестокие официальные слова впились в мой воспаленный мозг, словно разъярённые пчелы. Официальные бумаги о смерти — аккуратные клочки, сложенные по порядку, стык в стык. И словно рваные раны — следы швов по краям… погиб… не пропал без вести, нет. Погиб.

— Пал смертью храбрых. — Прошептала я со слезами в голосе и вдруг поняла, что уже глубокий вечер за окном, а я стою на коленях, при слабом свете настольной лампы и глажу «собранный пазл» кончиками пальцев. Я испугалась, что схожу с ума, а возможно так оно и было, потому что я вскочила, и со всех ног бросилась к двери. Бежать, бежать, скорее отсюда, только чтоб не видеть этих слов, этих рваных краев, врезавшихся в память…

Дальше память исчезла. На время я превратилась в дикое животное — испуганную лань, которая мчалась, не разбирая дороги куда-то в лес.

Я смутно помнила, как вечерняя прохлада окутала мои голые плечи. Как ветки лиственного леса хлестали лицо и руки, как веточки царапали босые ноги. Я продиралась сквозь лес, будто взяла след и шла по нему. Слезы катились по моему лицу, но я не чувствовала их. Как не ощущала и боли в исцарапанных локтях и горящих огнем подошвах. Я часто бродила по нагретому песку босиком, но ласковые прикосновения к гальке не шли ни в какое сравнение с тем испытанием, что я устроила себе этой ночью.