И она кажется мне такой изношенной, истертой жизнью, что я просто могу видеть сквозь нее. Но ощущение мгновенно пропадает.
– Ты помог Трис и приложил руку к появлению того видео, – продолжает она. – К счастью, остальные остались в неведении.
– Послушай, – я наклоняюсь вперед, уперев локти в колени, – я и не представлял, какая информация хранилась в файле. Я доверял Трис больше, чем себе самому.
Я думал, если расскажу матери о том, что расстался с Трис, то добьюсь своей цели. И не ошибся – она стала теплее, даже чуть более открытой и заботливой.
– А теперь, когда ты видел запись? – спрашивает Эвелин. – Что ты думаешь о ней? И мы… мы действительно должны покинуть город?
Ясно, чего она добивается: чтобы я заявил, что не вижу никаких причин выходить во внешний мир. Но я решаюсь лишь на полуправду.
– Я боюсь, – отвечаю я, – и не уверен, что это разумно, учитывая опасности, которые могут нас подстерегать.
Она обдумывает мои слова, покусывая губу. У меня такая же привычка. Я делал так, ожидая возвращения отца и гадая, кто придет домой: благодушный и уважаемый альтруист или тот, кто будет меня бить. Провожу языком по шрамикам от укусов. Мои воспоминания имеют горький привкус желчи.
Эвелин спрыгивает со стола.
– Я получила тревожные сообщения о существовании у нас повстанческой организации, – она приподнимает бровь. – Людям свойственно объединяться в группы. Но я поражена подобной скоростью.
– Что за организация?
– Те, кто хочет покинуть город. Они распространили утром манифест. Они называют себя верными, – произносит она и добавляет, заметив мой растерянный взгляд. – Утверждают, что верны первоначальным целям основателей нашего города, понимаешь?
– Об этом говорилось в видео Эдит? То есть мы должны посылать людей за внешние стены, когда в городе появляется много дивергентов?
– Да. А еще мятежники полагают, что быть разделенными на фракции – наше предназначение, – недоумевает она. – Некоторые люди всегда будут бояться любых перемен. Но мы не имеем права им потакать.
После ликвидации фракций я почувствовал себя как человек, освободившийся после длительного заключения. И я не желаю вечно прикидывать, вписываются ли мои мысли или действия в идеологию, предписанную мне фракцией. Вот и все.
Но Эвелин просто заставила нас притворяться бесфракционниками. Она ведет собственную игру. Поэтому я рад, что существуют те, кто осмелился бросить ей вызов.
Придаю лицу бесстрастное выражение, но мое сердце стучит как безумное. Я должен быть аккуратным и остаться в милости у Эвелин. Мне легко лгать кому угодно, но только не ей. Она – единственный человек, знающий все тайны нашего «мирного» дома альтруистов.
– Что ты собираешься с ними сделать? – спрашиваю я.
– Взять их под контроль.
