Бросив взгляд влево, на расширяющийся выступ, ведший вверх в нескольких сотнях метров, он убыстрил шаг. Ему не хотелось чтобы вертолет нашел их до того, как он закончит — с ними обоими.
И с Амандой и с Кинкейдом.
* * *"
"Кинкейд побывал в передрягах. Истребитель в плоском штопоре, он, с капелланцем, в драке на ножах, причем в тесной телефонной будке, — все это было хреново. Битва за Тибальт — гораздо хреновей. Но ситуация, в которой он пребывал сейчас, была хуже чем просто хреновой. Сама ситуация — капелланцы в Гегемонии, капелланцы, просочившиеся на Терру, да еще и на одну из наиболее секретных баз Терры — черт, да это было, считай, на грани катастрофы.
У Кинкейда было четыре дня наслаждения капелланским гостеприимством на то, чтобы оценить, и даже переоценить, ситуацию. Три дня назад, когда они подстрелили его, и затем он очнулся в тот момент, как грубые руки неловко расстегнули его парку и сорвали жетоны с его шеи, он из первых рук получил возможность оценить, насколько действительно, нет, действительно, плоха была сложившаяся ситуация. Они могли убить его, да и должны были. Но он понял, — в тот же момент, как увидал полковника и розовую путаницу шрамов вместо левого глаза, — что они держат его в живых по очень особому поводу.
— Я позволю тебе жить, пока, — прошипел полковник, так близко, что Кинкейд почувствовал капельки его брызгавшей слюны у себя на лице. Лицо его было багровым от ярости, губы кривились, полковник держал его, стиснув в кулаке ворот его футболки, выкрутив ее до тех пор, пока Кинкейд не начал хватать ртом воздух. — Ты будешь жить, — сказал он, и Кинкейд задергался, чувствуя как кровь барабанит в его ушах, как легкие его горят, — пока я не найду ее, и затем я буду наслаждаться, зная что ты смотришь на меня, с ней. Затее мя позволю тебе увидать, как она умрет, но я буду делать это медленно, пока ты не начнешь умолять меня положить конец ее агонии, и затем ты познаешь страдание в полной мере, также как страдал и я, смотря на свою жену!
Полковник отпустил Кинкейда, и когда тот повалился, хватая ртом воздух, тот влепил зверский пинок в раненый левый бок Кинкейда. Он смеялся, когда Кинкейд давясь, заорал. Затем полковник ушел.
Одно было ясно — мужик полностью свихнулся. Кинкейд подозревал, что его подручные знали это тоже. Но они дорожили своими жизнями. Или, может быть, надеялись дотянуть до перевода.
Их было двое — один из них, добренький, ну, для капелланца, и вероятно из Маскировки, возможно. Второй отличался довольно мрачной мордой, также из Маскировки, гораздо более соответствовавший ожиданиям. Они хранили его до времени в живых. Тот, добренький, обработал его рану, разодрав пропитанную кровью форму, термобелье и футболку Кинкейда, как промокшую оберточную упаковку.
