Кусок твердого сыра, сушеные фрукты в мешочке, раскрошившееся печенье. Ну что ж! Жить можно.
А после еды мне захотелось спать. Глаза слипались, и я не могла перевести ни строчки — потрясения, стресс, чужая память, настойчиво бьющая мне в голову. И как тут не уснуть?
Так я и отключилась, опустив голову прямо на исписанные страницы и беспощадно сминая их рукой. Плевать мне на то, что я не сделаю перевод. Это же вообще невыполнимо!
***
— А ну вставай! Ты с ума сошла! — почти испуганно трясла меня за плечи вчерашняя тетка, Глаха.
Я разлепила глаза и поморщилась. Жутко болела голова.
— Хозяин ждет!
— Иду, — буркнула я, заодно понимая, что вчерашний кошмар никуда не делся.
Я поднялась с кровати, собрала в руки листки бумаги, которые вчера разбросала. Кое-то, кажется, помялось и немножечко порвалось. Широко зевнула и запустила руку в волосы. Ну и лохматая же!
— Быстрее! — прошипела Глаха, выталкивая меня из комнатушки.
Ну, быстрее так быстрее. Как есть, в ночной рубашке, неумытая, я сунула ноги в растоптанные и растресканные домашние башмаки и уныло поплелась наверх.
— Давай сюда переводы! — приказал хозяин, не глядя на меня. Только протянул руку в повелительном жесте.
Я вложила в его мягкую толстую ладонь листки и с интересом принялась ждать реакции. Страха, на удивление, не было. А может, я просто тупила от недосыпа.
— Эт-то что?! — изумленно спросил он, перебирая листки, к которым я даже не прикасалась.
И уставился на меня в совершенном шоке. Видимо, неповиновение Йолы было чем-то из ряда вон выходящим.
— Ну, не успела. Уснула, — дернула плечиком я, глядя в пол. Смотреть на него не хотелось — боялась вновь ощутить прилив чужих эмоций и двинуть этому престарелому козлу в глаз.
— Уснула, — повторил он за мной шепотом. — Как?
— Что — как? Как уснула? Ну, закрыла глазки, отвернулась к стеночке — и готово. Понимаете, устала очень.
Его реакция на это была неожиданной. Он подскочил, быстрым колобком докатился до меня и приказал:
— А ну, покажи цепочку! На ноге! Быстро!
Мне очень хотелось нахамить. Но я, сморщившись, приподняла край ночной рубашки, чтобы тут же, взвизгнув, дернуться — его противные пальцы вцепились мне в лодыжку. Но он держал крепко. Подцепил золотую цепочку, внимательно ее разглядывал.
— Ничего не понимаю, — растерянно сказал он, а потом, без перехода, приказал:
— Сядь на кресло!
Ну, я села. В ногах правды нет.
— А теперь встань. Наклонись. Выпрямись. Принеси книгу со стола.
Я с недоумением все это проделала, глядя на него, как на идиота. Правда, следующий приказ выбил из меня весь воздух.
— Сядь в кресло и раздвинь ноги.
Ага, щас! Бегу, волосы назад."
"— Нет, — тихо сказала я, испытывая при этом весьма странное чувство. Как будто что-то очень сильно натянулось, напряглось в груди.
— Нет?!
— Нет.
