Знаю, что увидела. Полотенце не способно сдержать похоть.
— Снимай, — дожимаю.
Подтягивает одеяло, зажимает его подбородком. Долго вошкается, пока, наконец, не выдергивает полотенце. Бросая его на пол, сообщает шепотом:
— Я — все.
— Я вижу.
— Теперь я могу лечь спать?
— Вперед.
— А ты? Что ты будешь делать?
— Заканчивай испытывать мое терпение, Барби. Оно не железное. Ляг и спи, пока у тебя есть такая возможность.
Отворачиваюсь, чтобы потушить оставшееся освещение.
— Спокойной ночи, — шелестит где-то в темноте.
Не отвечаю. Среди моих исключительных качеств не числится безусловная вежливость. Другим привык крепости брать. И ее возьму.
5
Барби
Чувствую себя животным, которого прививают от бешенства. Еще краше! Меня готовят к совокуплению.
— Как удачно ты ко мне сегодня попала, — с улыбкой проговаривает женщина-гинеколог. — Пятый день цикла — последний, когда можно сделать гормональную контрацептивную инъекцию. Приди ты завтра, пришлось бы ждать месяц.
Да уж, вот так везение… Стою и слова вымолвить не могу. Что тут скажешь?
Похоже, я — то еще несчастье. С моим появлением все смешалось в доме Рейнера. С самого утра переполошила весь дом. Я ведь решила, что без дела сидеть, когда все трудятся, зазорно. Проснулась с первыми лучами солнца. Побаиваясь смотреть на вторую половину кровати, тихо поднялась. Натянула домашние вещи и спустилась вниз. Тряпку и ведро с трудом отыскала. Пришлось прошерстить все подсобные помещения возле кухни.
Терла эти полы, не жалея рук. Кожа сморщилась, покраснела и местами даже полопалась, но я будто помешалась — такую площадь вручную прошла! Так хотела доказать, что могу быть полезной!
Но стоило Рейнеру увидеть меня на коленях с тряпкой, начался третий акт Мерлезонского балета. Орал так, что вся обслуга сбежалась. И все равно тряпку ему у меня вырывать пришлось."
"Гинеколог дает мне последние указания, но я ничего не воспринимаю. Некоторые вещи в принципе не понимаю, а уточнять стесняюсь. Молчу, красная как рак. Только киваю. Остается надеяться, что все сработает без меня. Вроде как, так и должно быть…
В доме Рейнера после утреннего скандала со мной никто не хочет разговаривать. Я что-то спрашиваю, они убегают. Даже тетя Света отказывается говорить, Ася только любопытные взгляды бросает.
— Я не уйду. Дайте мне работу!
— Ты с ума сошла, чи шо? — негодует старшая женщина. — Ой, дурнувате… На всех беду накликать хочешь? Ляж, поспи, шоб у голові ото не колувало[1], — отдаленно догадываюсь, что она переключилась на какой-то иной, схожий с русским, язык. — Та не обижайся. Не плачь.
Стараюсь, конечно. Но видимость размывается. Держу эти проклятые слезы, чтобы не капали, но, очевидно, все равно заметно.
— Я не со зла тебя ругаю, — и кричит, как будто я глухая.
