Тут открылась дверь в сенцы, и Федор сердито крикнул:
— Марьяша! Ты где там? Пристыла?
— Здесь я, здесь, тятя! Бегу!
Выпрямилась, прижала к себе чашку с кровяной клюквой, и Тихон не удержался, еще раз протянул руку, бережно снял с пухлой губки кедровую шелушку. Положил ее в рот и с хрустом, в муку, перетер молодыми зубами. Смолой, кедром, тайгой дохнуло.
— Чо, сладко? — Марьяша рассмеялась. — А вдруг приворотная? Не боишься?
— Не-а…
Марьяша крутнулась на одном месте, коса взлетела и кончиком, рябенькой ленточкой, хлестнула Тихона по коленке. Он нагнулся, перехватить хотел, да куда там — уже двери состукали.
Лицо у Тихона горело огнем. Он вышел из сенок, зацепил в пригоршню студеного снега, утерся и даже не заметил, как снег махом растаял, скатился горячими каплями под рукава и под воротник.
Верно говорят: симпатия не пожар, но уж коль загорелась — ни водой не загасить, ни землей, ни снегом.
Вечером все постояльцы уселись за длинный дощатый стол. Кроме Тихона с Кривошеиным были еще молодой батюшка из Тобольска, ездивший крестить инородцев, почтовый чиновник и два мужика, добиравшихся до Томска, чтобы подать жалобу по начальству.
— Житья от них нету, от варнаков, — наперебой, забыв про еду, рассказывали мужики. — Как завели этот порядок — старых каторжанцев на землю садить, так и началось светопреставленье. Один станок держит, другой краденым торгует, а что коней уводят — про то и говорить неча. Сказывали, что шайка варначья, которая объявилась, с каторги утекла, а мы так мыслим — неправда. Из посельников она, — тут мужики притихли и заговорили вполголоса, один даже оглянулся через плечо, словно проверить хотел — не стоит ли кто сзади. — Непутевое это дело — варнаков рядом с нами селить, нет, непутевое.
— Вешать их надо — вот и весь сказ, — изрек чиновник и зевнул, забыв перекрестить рот. Зубы у него были белые, как грузди. — Вешать вдоль тракта и не снимать, чтоб другим неповадно было.
— Я слышал, команду воинскую направляют, — добавил батюшка. — Будем надеяться, что установит она спокойствие.
— Нам все равно к начальству надо, — говорили мужики. — Из рук в руки бумагу передать, как общество велело. Оно и денег нам на расходы собрало. Нам вертаться никак нельзя.
— Бог вам в помощь, — благословил батюшка. — Пусть вас все напасти минут.
— А ружья в деревне есть? — чиновник снова зевнул, показывая ядреные зубы, и, услышав в ответ, что есть, попенял жалобщикам: — Порешили бы одного-другого, остальные бы сами притихли.
— Да разве можно людей на смертоубийство толкать? — нахмурился батюшка.
— Можно, — отмахнулся чиновник. — По всем законам можно. Эти скоты одну силу понимают.
— В том-то и закавыка, что не можно! — не соглашались мужики. — Не притихнут оне. Народ аховый.
