Твое желание?

— Что? — не поняла я.

— Каково твое желание невесты?

Мне вспомнилось, как о чем-то подобном вчера в подземелье упоминала Марна. Что же мне попросить у будущего супруга? До одури захотелось крикнуть: «Забери печать безо всякой свадьбы и отпусти меня живой». Но, увы, эта моя прихоть была из разряда несбыточных.

— Пусть вернут мне кинжал, что отобрали вчера. Это память об отце, и я хотела бы ее сохранить.

— Что ж, у моей будущей супруги весьма разумное и умеренное желание, — усмехнулся Энпарс. — Если и дальше станешь меня так радовать, я буду милостив.

Не сказав больше ни слова, кнесс развернулся и вышел.

Через несколько минут мне принесли кинжал, с которым я не пожелала расставаться. Выпроводив всех служанок, привязала его к запястью. Похоже, в этом мире единственная моя опора — это я сама.

Мне было больно. Не телу, душе. Она звенела тысячью осколков, и я шла по ним босая. Но это в мыслях, а наяву — спустилась по лестнице, пересекла зал и очутилась на улице, где шумела толпа. Ткань, сквозь которую проникал свет, отчасти позволяла видеть происходящее.

Площадь. Еще вчера здесь была деревянная мостовая, застеленная досками, а сегодня… Зачищенный до земли круг, в котором босиком переминался с ноги на ногу кнесс и неподвижно стоял Брок.

«Чтобы судили земля и небо», — пронесся по толпе шепоток.

На бой пришли поглазеть все, от мала до велика. Как же! Сам кнесс скрестит меч с пришлым оборванцем, что посмел бросить вызов древних.

Меня обшаривали тысячи взглядов, ведь под свадебным покрывалом скрывалась причина этого вызова. Вот только эти тысячи ошибались. Брок бился — за своих сородичей, Энпарс — за власть. И оба, сами того не подозревая, за Марну. А я… Я была лишь поводом, ширмой.

Мой взгляд упал на драконицу. Та гордо стояла на возвышении рядом с помостом, украшенным цветами. Прямая спина, откинутые назад золотистые волосы, которые целовал ветер, — настоящая кнесса, полная величия и уверенности.

Народ толкался на площади, лузгал орехи, жевал пряники и переваривал новости, перетирая их на языках который раз подряд. И тут раздался удар колокола. До этого шумная площадь затихла, и старческий голос с первых слов набрал небывалую силу.

Это был не дланник, что сидел вчера по левую руку от кнесса. Сегодня вещал старец с окладистой густой бородой и высохшим лицом. Его лысый череп обтягивала пергаментная кожа. Глубокие морщины на лбу старика, выцветшие до белесого радужки глаз — все это заставляло невольно уважать того, кто, по ощущениям, был даже не ровесником века, а старшим братом пары столетий.

— Право на поединок за свою нареченную столь же древнее, как и сам род людской.