Меж рамками не видно было обоев. Михаил Аркадьевич так плотно завешал стены снимками, как не найдешь в салоне фотографа. В удивительной смеси попадались лошади, родственники, пейзажи, памятные даты, пароходы, виды Неаполя и герои Русско-турецкой войны 1877–1878 годов. Их было так много, что при каждом осмотре открывались новые. Среди ковра картинок взгляд приметил одну, которую до сих пор Пушкин не замечал. Чуть правее и выше портрета государя висела рамка с народным лубком. Лихой витязь на коне с копьем наперевес атаковал дракона. Над ним вилась лента с загадочной надписью: «Государь-ампиратор Иоанн Василичь Грозный, человек справедливый, но сурьезный».
Михаил Аркадьевич выдохся и стал прежним: в меру мягким и свойским.
– Алексей, тебе не стыдно?
– Нет, не стыдно, – сказал Пушкин и нарочно зевнул.
На него безнадежно махнули рукой.
– Вот, господа, ну что поделать с такой безобразной ленью? – спросил Эфенбах, обводя взглядом своих подчиненных. Каждый из чиновников имел на этот счет свое мнение.
Настал момент, когда пора было идти на мировую.
– Михаил Аркадьевич, вам не любопытно узнать мой вещий сон?
Эфенбах в печали подпер щеку.
– И что же тебе привиделось?
– Преступление, которое случится. Произойдет сегодня. Или завтра.
Несмотря на мелкие странности, а у кого их нет, Михаил Аркадьевич был человек умный, умел отличать, когда ему хотят сказать нечто важное.
– Неужели? – сказал он без всякой иронии. – Какое именно?
– Будет ограблен очередной, пятый по счету состоятельный господин, – ответил Пушкин.
– Какой пятый господин? – не до конца понял Эфенбах.
– Очередное ограбление из разряда тех дел, что так старательно прикрывает локтями Василий Яковлевич, – Пушкин кивнул на Лелюхина, который сидел с невозмутимым видом.
Нюх полицейского никогда не подводил Михаила Аркадьевича. Он почуял, что ему преподносят нечто важное.
– Каким образом… – начал он и осекся: – Нет, позвольте… А почему пятый ограбленный? У нас же три дела.
Дверь с грохотом распахнулась, в кабинет ворвался господин невысокого роста, невзрачный, сухощавый, с седыми усами и, как говорили, «с какого-то черного цвета гарнизонной физиономией», в полицейской форме и погонах полковника. Появление его заставило чиновников встать, а Эфенбаха замереть по стойке «смирно».
– Господа, беда! – страшным шепотом сообщили им вместо приветствия."
"В воздухе зазвенела струна, которая всегда звенит в самый неподходящий момент.
