Об этом обер-полицмейстер всегда мечтал: чтобы в Москве был такой порядок, от которого любой вор, хоть из столицы, хоть из Варшавы, бежал бы как от огня. И вот оно – случилось!
– Сведения верные? – спросил Власовский, добрея на глазах.
– Наивернейшие. Получены чиновником Пушкиным, – ответил Эфенбах, видя, что сработало.
– Ну, этот врать не будет.
Обер-полицмейстер подошел к начальнику сыска и крепко, до хруста, пожал руку.
– Благодарю, Михаил Аркадьевич, молодцы, соколы мои!
– Рады стараться!
– Вот что значит – порядок в городе!
– Непременно так, порядок!
– И дисциплина!
– Во всем, что ни на есть, – первейшая дисциплина.
– Порядок, строгость и послушание! – продолжал Власовский, не отпуская рукопожатие.
Эфенбах улыбался, чтобы не кривиться от боли. Хватка полковника была в точности медвежья.
– Несомненно и всенепременно! – кое-как выдавил он.
Обер-полицмейстер отпустил его руку и отечески обнял за плечо.
– Завтра с утречка поедем делать полицейский осмотр, Михаил Аркадьевич.
Эфенбах чуть не брякнул: «Да в своем ли вы уме?» Как можно в Рождество заниматься делами, а тем более осматривать Сухаревку или Хитровку? Где видано такое безобразие? Что он скажет семье, как жена на него посмотрит, когда глава семейства в праздник уйдет из дома чуть свет? Как дети расстроятся! Что гости подумают?
Надо было спасать праздник.
Когда Власовский узнал, какого гостя Эфенбах собирается привести в сыск, отказать не смог. Но на следующий год – обязательно надо сделать осмотр. Михаил Аркадьевич клятвенно обещал непременно и обязательно, потому что, как говорится, сапог пару всегда найдет, а волк волка издалека свищет.
Смысл поговорки остался недоступен для понимания обер-полицмейстера. В чем он никак не мог признаться.
9Как назло, часы ползли еле-еле. Минутная стрелка не желала двигаться. До отхода поезда оставалось больше трех часов. Убить их хоть как-нибудь оказалось неразрешимой задачей. Пушкин смотрел на циферблат.
Сыск опустел. Эфенбах убежал раньше всех. За ним последовал Кирьяков, пожелав хорошего праздника. Актаев, смущаясь, поздравил с Рождеством и тоже улизнул. В приемном отделении остался Лелюхин. Достав из стола початую бутылочку, присел за стол Пушкина и разлил по рюмкам.
