И после ещё раз в постели, где меня отлюбили так, что я забыла собственное имя.
И только много после, когда я заплетающимся языком бесконечно шептала имя своего любимого мужчины, улетая в последний раз в состояние абсолютного блаженства, мне позволили закрыть глаза и уснуть.
Уснуть в самых тёплых объятиях на свете. Обнявшись крепко-крепко, переплетясь ногами и руками в невообразимый клубок. И вдыхая самый умопомрачительный аромат бергамота, кедра, ванили и моего мужчины. Так пах только он. Только он один…
А утром я проснулась. И первое, что увидела, была бесконечная чернота прекрасных омутов глаз Данила.
Потому что теперь я знала — мои чувства взаимны.
— Доброе утро, любимая.
— Доброе…
— Ну что, поедем за котом и твоими вещами или немного забьём на все дела и снова обожрёмся сладким?
— Дурак! — рассмеялась я, а Данил только притянул меня к себе ближе и впился в мои губы крышесносным поцелуем.
Обожрёмся, пожалуй, да!
Глава 67 – Американские горки
Лера
— С кем переписываешься?
— А-а? — голос Данила вырывает меня из астрала собственных мыслей.
— С любовником? — игриво приподнимает брови и хохочет, а я зависаю. Нет, правда, Шахов в порыве веселья — это отдельный вид искусства, выданный мне для любования на эксклюзивной основе.
— С твоей сестрой, — качаю я головой.
— Оу.
— Оказывается, они с Ромой тоже собираются лететь встречать Новый год на моря-океаны.
— Ничоси…"
"— Ага, — приветствую его губы и охаю, когда прохладные пальцы обжигают нежную кожу груди, — и, представь себе, Соня тоже не знает конечный пункт назначения. Это у вас, у всех ребят прикольчики такие — таскать своих женщин неведомо куда.
— У всех, — урчит он, накидываясь с влажным, жарким поцелуем на мою грудь.
— Ох, — закидываю я голову назад и прикусываю губу, чтобы только не стонать в голос, потому что Данил уже вовсю хозяйничает с моим, вспыхнувшим как спичка, телом.
— У-у, хорошая девочка, — мурчит он, вытряхивая меня из коротких шортиков, — без трусиков.
— Давай, быстрей! — хнычу я, дёргая его за бляшку ремня.
— Слушаюсь, моя королева, — и эти слова были сказаны таким жарким тоном, что меня всё скрутило от возбуждения и томительной агонии.
В одно движение Шахов сдирает с меня последние тряпочки. Садится на диван и чуть приспускает брюки, высвобождая свой великолепный, стоящий колом, член, а затем закидывает меня сверху. Стыкуемся, громко и протяжно стонем, а после улетаем в рай.
