Элла… не знаю, какой она была, как выглядела, но погибнуть так никто не заслуживает.
Я почти проваливаюсь в сон, когда на тело наваливается непривычная тяжесть. Такое уже было однажды, когда не посчастливилось пережить сонный паралич: пошевелиться не можешь и мерещится такая чертовщина, что от ужаса кровь в жилах стынет. Но я просыпаюсь резко, без мучительных кошмаров. Не сразу понимаю, что темная фигура передо мной принадлежит Демиду.
Только когда Рокотов нависает надо мной, придавливая весом своего тела, и в нос проникает знакомый аромат его одеколона, я от шока едва выдавливаю хриплым голосом:
— Что ты делаешь?
Язык не слушается и тело как будто ватное. А Рокотов словно пользуется моим ступором, тянет одеяло ниже.
— Демид! — зову я в панике.
Его дыхание обжигает губы. Ладони скользят по голым плечам, скатывая тонкие бретели пижамы ниже.
— Я по тебе скучал. Очень, Соня, — он целует губами шею и вовсе смелеет. Руки мужчины скользят вниз и задирают легкую футболку выше. — Ты девственница? — хрипло спрашивает он, целуя мочку уха.
— Демид! — взвизгиваю я.
Отталкиваю его от себя, а сама отползаю на другую сторону кровати, тяжело дыша и испуганно пялясь на мужчину. Что, черт возьми, на него вдруг нашло?! Ладонью нашариваю кнопку настольной лампы на прикроватной тумбе и дрожащими пальцами шарахаю по ней. Свет от нее резко бьет по глазам, заставляя щуриться, но почему-то так я себя чувствую куда безопаснее, чем в темноте наедине с ним.
Во лице Рокотова что-то меняется, когда он скользит взглядом по голым ключицам и шее, к нему разом возвращается привычная жесткость и ехидство.
— Вижу, что уже нет.
— Демид, уходи. П-пожалуйста, — умоляю я заплетающимся языком.
— У тебя что-то было с ним, верно?
Так и тянет ляпнуть идиотское «С кем?», будто я не понимаю, о ком идет речь. Но я только смотрю на него молча. Глаза в глаза. Всего несколько секунд.
Невыносимо долго.
Рокотов сохраняет непроницаемое выражение. Только окатывает напоследок полным презрения взглядом и, развернувшись, направляется к выходу, твердо печатая шаг.
— Демид, — не выдержав, окликаю я.
Мужчина оборачивается на пороге. Ореол от настольной лампы уже не рассеивает там тьму, зато яркий свет из коридора четко очерчивает профиль.
— Прости… — выдыхаю едва слышно.
Рокотов кривится, будто от боли, и как бы невзначай бросает:
— Смотри не пожалей, Сонечка.
Он выходит, а я натягиваю одеяло до подбородка и с глухим мучительным стоном откидываюсь на подушку. Чувство вины душит, не дает дышать, разрывает сердце. И я так и не понимаю, за что? Почему? Мы никто друг другу, ничего не обещали, в любви никогда не клялись. Даже в симпатии.
