– Солнышка и моря! Мельчает контингент! В прежние-то годы... – Ткнув пальцем в дисплей, он уставился на очередную запись, фыркнул, вызвал новую, потом еще одну, ворча под нос: – С солнышком и морем всякий рад служить отчизне... А ты вот на морозце послужи и в полном вакууме... Или, например, под солнцем, но таким, что кожа идет пузырями и лезет, как с гада ползучего... Или у моря с серной кислотой... Вот это – служба! А вам, молодым, всё оранжереи подавай... – Он вдохнул аромат сирени и буркнул напоследок: – И чтобы с приятным запахом!

«Хитрит, готовит каверзу», – подумал Эрик, совладав с желанием просканировать Агеева.

Дар, полученный от предков вместе с капелькой крови фаата, не стоило тратить по мелочам. К тому же мысли Пал Никитича он прочесть не мог, поскольку не являлся в полном смысле телепатом – скорее, улавливал ощущения, чувства и общий настрой собеседника. Но в данном случае этого не требовалось, и так все было ясно. Не зря же по губам Агеева вдруг скользнула ехидная усмешка!

– Есть одно местечко, – сообщил он, сверившись с дисплеем. – Солнышко, море, приятное общество – всё, как вы просили.

Запрос от группы Хурцилавы.

– От Вардана Леоновича? – отозвался Эрик. – Он у нас преподает основы дипломатической этики.

– Преподавал, – уточнил Агеев. – А теперь назначен руководителем особой группы в ранге посла. И ему нужен консул.

Эрик мысленно облизнулся. Консул! Высокая должность! Вчерашний курсант мог рассчитывать лишь на более мелкий чин помощника атташе. Или на должность атташе, но только на Плутоне.

– Справлюсь ли? – усомнился он, вспомнив, что скромность украшает юных дипломатов.

– Есть мнение, что справитесь.

Вы ведь к языкам способный, так?

– Так, – подтвердил Эрик. Дела с лингвистикой у него обстояли отлично: язык лоона эо, плюс их торговый жаргон, плюс альфа-хаптор и альфа-кни’лина[2]. Легко изучать чужое наречие, когда ощущаешь тень мысли говорящего. Братец Петр тоже способен к языкам, хотя его ментальный дар оказался слабее, чем у Эрика. А вот у Губерта и Марины ничего такого не замечалось, да и у отца тоже. Отец говорил, что семейная хроника утверждает: дар проявляется спонтанно и непредсказуемо, поэтому нельзя прогнозировать, кто будет следующим его носителем.

В этом старший Тревельян разбирался лучше всех – он продолжил хронику, начатую в позапрошлом веке. Первые записи в ней принадлежали Марку Вальдесу, сыну адмирала Сергея Вальдеса и Судье Справедливости.

– С языками у меня порядок, – произнес Эрик, пытаясь искоса разглядеть, что творится на дисплее у Агеева. – Если речь о кни’лина, то я за месяц перейду с альфы на живой разговорный. Запросто!

Попасть к кни’лина на Йездан считалось большой удачей.