И я помню, как мы оба смеялись, встретив фургон с надписью «Королю от цыпленка»… Я сохранила фотографию, снятую в тот день местной газетой, где было сказано, что следственный эксперимент прошел в непринужденной обстановке и что я здорово нажимала на педали! Но ни один журналист не видел меня с тех пор, как мне было двенадцать лет!
В тот раз мой адвокат сказал мне: «Вам надо встретиться с прессой! Именно вы должны объяснить им, что не были под воздействием дурмана все восемьдесят дней! И что ваша память в превосходном состоянии!»
Итак, он организовал пресс-конференцию в своем кабинете с десятком журналистов из печатных изданий. Я была в некотором стрессе из-за моего первого противостояния, несмотря на то что камеры меня не снимали. Первый раз в жизни я оказалась лицом к лицу с журналистами. Собрание было простым, неформальным, моя зажатость довольно быстро исчезла, мы вместе пили воду и закусывали сандвичами. Они видели, как я смеялась, шутила и даже спросила своего адвоката: «Где мои сандвичи с рогипнолом? Не трогайте их, это исключительно для меня!» Короче, они все пришли к выводу, что я совершенно нормальная, точная в своих ответах на их вопросы. Во мне нет ничего от полусумасшедшей, которой кое-кто хотел меня выставить, и если бы у меня было малейшее сомнение в присутствии кого-то еще в Марсинеле, в том грязном доме, я бы не замедлила обратить на это внимание и записать в своем дневнике, потому что я отмечала в нем все, что только могла увидеть. И я бы сразу об этом сказала!
Но, как мы говорили с моим адвокатом, «если ничего не знаешь, остается придумать». Под предлогом того, что я не говорила с журналистами, как в тот момент делали многие, и что мэтр Ривьер неукоснительно соблюдал тайну следствия, некоторым очень хотелось поверить в то, что я была либо напичкана наркотиками, либо мною умело манипулировали. Такое превратное толкование заранее моих показаний очень меня ранило. Следователи, в частности Мишель Демулен и его коллеги, люди, которых я чрезвычайно уважаю за то, что они спасли нас, а также за их профессиональную честность, никогда не сомневались в моих показаниях. Они были первыми, кто снимал с меня показания по выходе из подвала, они прекрасно знали, в каком я была тогда состоянии. В шоке — да, и кто мог бы быть в другом состоянии, но в ясном сознании, причем готовая вцепиться в горло этому педофилу! Летиция оставалась «под газом» шесть дней, как я заявила. За два с половиной месяца заточения у меня, и это совершенно очевидно, было больше воспоминаний, чем у нее. Но с тех пор как пресса вызвала в Бельгии «всеобщее потрясение», развязав дело века, стало казаться, что у каждого жителя страны была своя собственная маленькая идея по этому поводу.
