К тому же, брат только по имени — а по крови совсем не дракон. Обидно, господин? Как возможна такая несправедливость, что все — сила, слава, власть, богатство и женщины — всё досталось не вам, а вашему брату. Которого вы люто ненавидите. Настолько, что даже до сих пор ваши детские воспоминания о бабушкином пироге, который она пекла вовсе не для вас, причиняют вам боль. Вы ведь намеренно солгали мне, утверждая, что вас это ничуть не задевало?
— Замолчи, или я убью тебя… — прошипел Дилан, и сейчас стал похож на настоящего дракона.
— Позовите священника, — велел Гидеон, и Дилан отступил, шепча проклятья.
— Разрешите мне сходить в мою комнату, — попросила я. — Там древний молитвослов, который подарила мне мать-настоятельница. Перед Божьим судом требуется прочитать особую молитву.
— Она хочет сбежать, — сказал Дилан. — Наговорила лжи, а теперь сбегает. Или она сама отравила тебя, Ги.
— Она меня спасла, — сказал дракон, не глядя на него.
— Или разыграла отравление, чтобы ты ей поверил!
— Фрида, сходи с Виенн, — велел дракон, не отвечая брату. — Сегодня я дознаюсь истины, чего бы мне это ни стоило. Давайте выясним, кто меня особенно не любит.
50. Тебя никто не любит (часть третья)
Добравшись до своей спальни, я первым делом припрятала пергаменты с записями — часть вернула в папку, а часть положила под матрас — запоздалая мера, но лучше поздно, чем совсем поздно. Взять книгу по географии мира, выдав ее за молитвослов, в присутствии Фриды не составило труда — служанка все равно была неграмотна, но потом мне потребовалось зайти в кухню, и тут Фрида насторожилась.
— Понимаете, — объясняла я, проверяя коробки и глиняные кувшинчики с приправами, специями, мукой и прочими кулинарными необходимостями, — для ритуала нужно что-то самое белое, самое чистое, самое нежное, самое сладкое, что есть на свете. Ведь небеса чисты и сладки, верно?
— А, да… — выдохнула Фрида, наблюдая за мной, расширив глаза.
— И что подойдет лучше, чем сахар? — продолжала болтать я, насыпая в большую миску сахар — белый, смолотый едва ли не в пудру. — Тот, чье сердце черно, возьмет его — и сахар почернеет.
— Почернеет?!
— Конечно. Ведь черное сердце делает черным все, к чему прикасается, — я сказала это грозно, со значением, окончательно напугав Фриду, она зашептала молитву, пылко поцеловала крест, висевший у нее на шее, и это позволило мне незаметно прихватить еще кое-что с кухонных полок.
Мы вернулись в зал, где нас ждали обитатели Гранд-Мелюз во главе с хозяином — все молчаливые, угрюмые, глаза у женщин были заплаканными, но сейчас никто не лил слез.
— Помогите освободить стол, пожалуйста, — попросила я голосом монашки, и слуги тут же бросились убирать блюда с остатками угощения, бокалы, столовые приборы.
