— Как ты себя чувствуешь?
— Устала. И есть хочу.
Корф кивает и тут же ставит перед Катей миску с блинами. Каждый завернут конвертиком, из которого просачивается темное варенье. Катя жмурится от удовольствия и сладкого запаха малины. Рядом с миской появляется пузатая чашка чая. Катя отпивает. Горячий и очень сладкий. То, что ей надо сейчас.
— Так лучше? — интересуется Корф после того, как Катя почти съедает третий блинчик, и облизывает перепачканные вареньем пальцы.
Катя кивает. Он соглашается. А потом просит рассказать, что произошло вчера. А Катя мало что помнит, только зарево за окном и панику Егора. Помнит, как в спальню просачивался дым и как Егор пытался открыть отчего-то заклинившую дверь. И как Катя выбиралась через окно. Он потребовал, чтобы она уезжала. И исчез. На конюшнях царил хаос. Егор спасал лошадей. А потом его привалило. И пришлось вытаскивать. Катя смотрит на свои исцарапанные руки.
— Почему никого не было на конюшнях? — поднимает взгляд на напряженного Корфа. — Там же всегда толпа народу. Почему вчера никого не было?
Корф хмурится и между бровей пролегает глубокая морщина. И Катя с тоской отмечает паутинку морщинок в уголках его стальных глаз, темные круги и щетину на заострившихся скулах. И понимает, как же дьявольски он устал. И пожалеть бы, да не дастся же.
— Меня гораздо больше интересует, кто знал, что на конюшнях никого не будет, — выдыхает он сипло. — И из какого спектакля сие действие?
Катя смотрит вопросительно, пытаясь уловить нить его рассуждений. Он перехватывает ее взгляд.
— Но если ты сейчас здесь, жива и невредима, значит, пожар из другой оперы.
— То есть ты хочешь сказать, что Загорский тут ни при чем?
Он кивает с долей сожаления. По лицу видно, как ему хочется, чтобы все вышло не так. И чтобы Загорский был виной того пожара. Но только чувство фальши становится все ярче. Он снова врет? Где? Зачем?
— Ищешь повод убить его? — Кате вновь не удается ухватить мысль, а спросить прямо отчего-то страшно.
— А ты считаешь, у меня сейчас их недостаточно? — в хриплом голосе проскальзывает ярость, звенящая, как ложка по стенкам чашки. Он встает порывисто. — И я убью его, даже не сомневайся.
— Как графа? — и Катя успевает пожалеть о сказанном, когда Корф лишь усмехается в ответ. И мурашки колючками по коже.
А перед глазами у Кати то стылое утро похорон. Длинная процессия из скорбящих. Мрачный Марк, поддерживаемый Алисой. И Корф с бутылкой виски и шальным блеском в глазах. Он смеялся и паясничал. Мог бы, сплясал на костях графа. Но вместо этого он обнажал перед каждым их уродливую правду. Бил словами под дых каждому. И за всем этим прятал собственную боль, выворачивающую наизнанку. Катя видела ее в его потемневших глазах, в каждом его рваном жесте, ядовитом слове.
