Уходить, вырываться из этой степи, пронизанной проселками и степными колеями, по которым носились немецкие мотоциклы, а по главным дорогам шли войска. Дважды над нами пролетали бомбардировщики. Шли они на большой скорости бомбить линию обороны или другие важные цели.
— Ну что с этим бедолагой делать? — кивнул на лежавшего без сознания бойца Максим Усов. — Не жилец уже, а все мучается.
Максим был такой же рядовой, как и другие, но пользовался авторитетом. Чистяков, устраивая короткие совещания, всегда приглашал на них Усова вместе со старшиной и сержантами. Он считался как командир отделения, сержантов в роте не хватало, а сейчас остался один Степа Кращенко.
Никого это не удивило, промолчал и старший лейтенант Чистяков. Только у меня хватило ума и глупости высказать очевидную вещь:
— Не мог он сам застрелиться. В сознание, считай, не приходил. Как же получилось?
У Максима под повязкой на лбу вдруг округлились желтые от раны или болезни глаза. Он не дал мне договорить, схватил за воротник и, подтянув, зашептал, брызгая слюной:
— Сопляк! Как да эдак… Не лезь, куда не просят Грамотный шибко, порассуждать о доброте хочешь?
Я никогда не видел всегда дружелюбного ко мне крестьянина Максима Усова таким злым.
Возможно, они тянули жребий, и выбор пал на Максима. И хотя раненый лежал в стороне, делать все пришлось едва не на глазах остальных. Усова потянул за руку Степа Кращенко."
"— Чего ты на Федю кидаешься? Он же молодец. Не срезал бы механика, нас бы уже вороны расклевали.
Максим, уважавший меня за грамотность (сам он закончил три или четыре класса), как-то сразу изменился в лице, растерянно похлопал меня по плечу:
— Все нормально, Федя. Сейчас двинемся. Винтовку наготове держи. Почистил?
Ничего я не чистил. И остальные тоже — сил и времени не хватило. Но я кивнул в ответ:
— Почистил… конечно.
Чистяков подал команду. Десять человек цепочкой двинулись в сгустившуюся темноту июньского вечера. Пахло дымом, сгоревшим зерном и полынью.
Нам повезло.
