На тёмно-синей ткани её глухого с пышной юбкой платья выделялся белый, стоячий, туго накрахмаленный воротник с кружевными вставками. Такие же широкие манжеты украшали узкие рукава. Пышные седые волосы заплетены в сложную причёску из множества завитых локонов и косичек. Чистое, гладкое, хоть и немолодое лицо, сохранило остатки былой красоты. Сколько ей лет? Пятьдесят? Шестьдесят?
Ника ничего не понимала. Отчётливо помнила, как после разговора с соседкой зашла в квартиру Грачёва и там… Она вздрогнула и расширила глаза. Ромка… Помнила его взгляд, полный предсмертной тоски, вытекающую из раны кровь.
Она никогда раньше не видела, как умирают люди. Что Ромка умирает — поняла мгновенно, без слов.
Понимал и он.
Понимают все, рядом с кем ты находишься в их последние минуты земной жизни.
Тебе страшно, ты растерян. Ты бессилен что-либо изменить, не можешь ничем помочь. Не можешь облегчить боль, обнадёжить, подбодрить. Слова кажутся лишними, бесполезными, ненужными.
Ромка умер, а она, вот, выжила и, наверное, лежит в больнице. Только находившиеся рядом женщины не похожи ни на медсестёр, ни на врачей.
Ника недоумевала.
— Что за гадство? — вырвался из её горла свистящий хрип; глаза блуждали по спущенному пологу кровати — тяжёлому, бархатному.
— Что ты сказала, дорогая? — наклонилась к ней седовласая.
Ника уставилась в её покрасневшие глаза с «гусиными лапками» морщин. Спросила:
— Где я? — язык слушался плохо; губы одеревенели; кашляющий голос казался чужим.
Женщина её не понимала, и понять не старалась. Больная очнулась — это главное для неё.
Ника чувствовала себя не просто больной, а обессиленной и смертельно уставшей. При попытке приподняться дыхание перехватило от резкой боли в груди, в голове будто петарда взорвалась, из глаз брызнули слёзы.
Больную настойчиво вернули в постель, напоили тёплой медовой водой.
Женщина погладила её ладонь, лежавшую вдоль тела, сжала пальцы:
— Сколько раз говорила тебе, Руз, слушайся брата, не перечь ему, почитай его. Он старший в семье, заботится о нас.
Она склонилась к ней, приблизила к своему лицу её ладонь, поцеловала тыльную сторону:
— Даст Господь, в скором времени найдётся для тебя хороший человек, выйдешь замуж, родишь деток, заживёшь счастливо.
Она повернулась к вернувшейся со стопкой белья молодой особе и раздражённо сказала:
— А ты чтобы впредь внимательнее была и не оставляла под ногами утварь. Из-за твоего ротозейства моя дочь едва не лишилась жизни!
— Не оставляла я ничего, — с громким возмущением возразила ротозейка, возвращая ключи.
— Не перечь мне! — повысила голос седовласая. — Отправлю назад в деревню к матери!
— Хоть убейте меня, не оставляла!
Ника не слушала бурный спор женщин.
