Но им была склонна верить. Будто чувствуя общее настроение, двойняшки Камневы раскапризничались, Егор их поддержал, оттянув на себя все наше внимание. А после к обсуждению опасной темы, что волновала нас троих, мы не вернулись. Было и так понятно, что единственное, что нам остается, – сидеть и ждать, как разрешится ситуация без нашего в ней участия. И нагнетать, переливая из пустого в порожнее, нет никакого смысла. В три пары рук, с активной помощью Федьки мы приготовили ужин на всех. Но он безнадежно остыл к тому времени, когда все, кроме Николая вернулись. Мрачные, раздраженные, молчаливые и без каких-либо новостей. Федор давно спал, причем уснул он, свернувшись калачиком, прямо на водительском сидении внедорожника хозяев, что буквально заворожил моего воробушка. Миша перенес его, не разбудив, в свою машину, и до его квартиры мы ехали молча. Он не смотрел на меня, погруженный в свои мысли. Злится? На меня за то, что своим появлением испортила их отношения с Лизой. Это было бы справедливо. Осторожно я положила ладонь на его бедро и Миша вздрогнул, будто только и вспомнил о том, что я рядом. Схватил мою кисть, поцеловал в центр ладони и, пробормотав «прости», снова погрузился в свои мысли.

– За что?

– Я сейчас такой себе собеседник, и вообще, – он сделал неопределенное движение рукой.

– Меня не нужно развлекать светской беседой, Миш. Ты мне только не забудь сказать, чем я могу тебе помочь или же не мешать. Хорошо?

– Угу, – кивнул он по-прежнему рассеянно, и я поняла, что он меня, может, и слышал, но вряд ли услышал.

Спалось ужасно, потому как, просыпаясь едва ли не каждые пятнадцать минут, я заставала Михаила неподвижно глядящим в потолок. Он прижимал мою голову обратно к своему плечу, шепча что-то неразборчивое и целуя в висок, и я подчинялась, понимая, хоть и с сожалением, что его переживания сейчас, видимо, не то пространство, куда он готов меня впустить. А на следующий день все стало еще хуже. Корнилов не пришел ночевать, хотя и отзвонился, что будет очень занят. Заехал он домой только на утро следующего дня, и я прямо-таки похолодела вся, посмотрев в его буквально почерневшее лицо. Миша обнял меня с порога, велел быстро собраться, взять документы.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍– Не спрашивай ни о чем, хорошо? – попросил он, тормозя перед конторой нотариуса, и бросил долгий взгляд на Федьку, возившегося с игрушками сзади.

Мне стало уже до оторопи страшно, и подступили слезы, но я держалась, как могла, понимая, что добавить сейчас еще и мою истерику будет дико эгоистично.

Уехал Миша, едва доставив нас обратно домой.