Завидев Фалькенгаузена, молодой человек наморщил лоб — весьма невысокий, следует отметить, — с таким видом, словно решал сложную математическую задачу. Потом, не колеблясь, быстрыми шагами подошел к хозяину и, сделав тростью неописуемый жест, непринужденно произнес с рокочущим прусским выговором:

— Эй, вы и будете хозяин? Фолкье, Фульке…

— Фалькенгаузен, — с поклоном сообщил хозяин.

— Ну да, я и говорю, что-то этакое… — Молодой человек нагнулся к уху хозяина и театральным шепотом сообщил: — Я из Берлина, старина, вам должно быть известно… Короче сказать, мне необходим господин из Вены.

Господин граф.

Мысленно вздохнув (от всех вместе взятых новых впечатлений, нарушавших нормальное течение жизни), Фалькенгаузен ответствовал кротко:

— Я осведомлен, а как же… Но вы, мой господин, должны, сдается, предъявить некую вещь…

— Ну, с этим без вопросов! — бодро сказал молодой человек в дорогом, но крайне скверно на нем сидящем светло-синем сюртуке с черными пуговицами."

"Запустив три пальца в жилетный карман, достал часы на массивной цепочке и, подняв их перед глазами Фалькенгаузена, щелкнул кнопкой.

Внутренняя сторона прикрывавшей циферблат крышки была покрыта белоснежной эмалью, на которой красовалось изображение трех черных орлов.

— Подходит? — сказал молодой человек, нетерпеливо переминаясь.

— Разумеется, — сказал Фалькенгаузен. — Вас сейчас же проводят… Но ваш багаж?

— Гром и молния, нашли о чем думать! — пожал плечами молодой человек. — О нем, я думаю, позаботятся. Там суетятся какие-то бездельники… У вас приличное заведение? Часы не пропадают и все такое?

— Можете быть уверены…

— А то смотрите у меня! Уши отрежу!

И он, помахивая тростью, направился следом за господином Готлибом, чьи внушительные размеры не произвели на визитера никакого впечатления.

Походка у него, отметил Фалькенгаузен, была примечательная — левую руку молодой человек упорно держал у бедра, словно прижимал к боку тяжелую офицерскую саблю, а ноги ставил носками внутрь, как это делают записные кавалеристы, привыкшие большей частью расхаживать со шпорами на сапогах и сохраняющие это обыкновение во все прочее время.

Господин Фалькенгаузен, прекрасно помнивший полученные инструкции, знал, что это еще не конец — а потому, степенно спустившись с крыльца, набил кнастером короткую трубочку и, неспешно попыхивая, занял удобнейшее местечко в углу двора, откуда мог видеть решительно все.

Его терпение было вознаграждено примерно через четверть часа. Во двор вкатила прусская почтовая коляска — совсем не походившая на коляску, а имевшая вид длинной крытой фуры без рессор и ремней, образца, не менявшегося пару десятилетий.