В этот раз мать молчит, видимо мы оба не до конца осознаем слова, повисшие в палате.

— Неделя или две, — продолжает врач, — ей придется провести здесь, затем мы снимем шов, назначим лечебный массаж, ЛФК…

— Перелом? — наконец-то, мама подает признаки жизни, перебив доктора.

— Да, — то ли хмыкает, то ли говорит устало мужчина. И если до этого его слова, да и операция в целом, прошли как-то мимо меня, то теперь я будто пробудилась ото сна. Распахиваю глаза шире, протираю их на тот случай, если все происходящее мираж или игра моего больного воображения. Вокруг светло, в воздухе витает запах спирта, хлорки и каких-то таблеток.

Мой взгляд тянется ниже — к ноге, и от увиденного перехватывает дыхание. Она в подвисшем состоянии, в гипсе. Руки начинают дрожать, грудь словно опалило пламенем. Я не верю. В такое просто невозможно поверить. Моя нога… моя жизнь. Моя мечта…

— Это невозможно, — срываюсь на крик я. От того, что попыталась резко подняться, перед глазами все плывет, меня подташнивает, приходится вновь принять расслабленную позу. Правда, сейчас не это главное, а то, что с такой травмой выход на сцену, да что там сцену, даже на тренировки мне закрыт.

Столько лет упорной работы, отказов от многих радостей и что в итоге? Перелом ноги? Неудачное приземление… Господи, я даже толком не помню, почему упала.

— Вам лучше не делать резких движений, — сообщает доктор, окинув меня жалостливым взглядом. Да чтоб он понимал? Резкие движения? Кому они теперь нужны? Я не смогу ходить, я не смогу парить, я не буду… Примой.

— Вячеслав Ильич, — в палату распахивается дверь, в нее беспардонно влетает молодая медсестра и просит главврача пойти к какому-то срочному пациенту.

Он уходит, не сказав больше ни слова, правда мне его слова тоже ни к чему.

— Дарья, — не замечаю, как мать закрывает шторы. Больше солнечный свет не проникает в палату, она становится мрачной, такой же, как и мое надломленное сердце.

Сглатываю, с трудом подняв на нее взгляд.

Моя приемная мать, Анна Евгеньевна Гордеева, никогда не отличалась особыми эмоциями. Она спокойная и строгая, холодная, словно льдинка. Наши встречи всегда скупые, будто мы незнакомые люди или нам друг на друга наплевать. Не припомню, чтобы она проявляла обо мне ту заботу, о которой я мечтала, уходя из приюта.

Она не гладила меня по голове и не дарила слова утешения. У нее другая цель — сделать из приемного утенка прекрасного лебедя. И ради этой цели мы положили на алтарь мою никчемную жизнь.

— Это было отвратительно, — говорит Анна Евгеньевна, покручивая перстень на пальце. Злится. Мать всегда так делает, когда недовольна, я уже успела изучить её за эти долгие восемь лет. Она не спрашивает про мое самочувствие, не предлагает принести фруктов, разговор начинается сразу с упрека.