Этого просто не может быть. Я не могу забеременеть. Я бесплодна. Бракованная. У меня нет ни малейшего шанса зачать малыша.
Каждый раз, когда Дима намекал на близость, я мотала головой, говоря, пусть и банально, но — у меня болит голова. Я не хотела, чтобы этот мужчина ко мне прикасался, но иногда просто заставляла себя хоть немного быть к нему снисходительной. Муж злился, а я не могла выносить его прикосновения, помня, как ещё месяц назад ко мне прикасался Ян Бергер. Кожа всё ещё помнила его руки, губы, и эти вспоминания не желали выветриваться из головы.
Это ещё больше причиняло мне боль. Я винила во всём себя. Даже пару раз думала позвонить Тате и всё рассказать, зная, что Бергер ничего ей не расскажет. Но понимала, что сделаю только хуже. Будет скандал, и тогда я смогу забыть обо всём на свете, но в первую очередь о своей семье, которая растила меня, любила. А я просто не могу этого допустить.
Что же до самого мужа Таты, то он не появлялся, не звонил, чему я была бесконечно рада, хоть и толика обиды и грусти таились в душе. Я чувствовала себя использованной, никому не нужной, мне казалось, что меня никто не любит.
Но, несмотря на все эти чувства, я стойко держусь на плаву, не позволяя никому видеть, насколько в моей жизни всё плохо. Даже родители не знают, что мой «дорогой» муженёк мне изменил. Впрочем, продолжает это делать дальше.
Сегодня утром моя мама, Клавдия Семёновна, позвонила мне и сказала, что вечером они ждут нас на семейный ужин вместе с Димой, где будут ещё и Тата с Яном. Хотелось отказаться, сославшись на то, что у меня дела, но с родительницей это не прокатило. Поэтому со вздохом, слетевшим с губ, я согласилась быть к семи часам у родителей."
"Всё то время, пока минуты тикали — мне хотелось исчезнуть, провалиться сквозь землю, чтобы обо мне все забыли, а в первую очередь, чтобы не идти на этот ужин, где я увижу Бергера. С Татой.
Мне стыдно перед сестрой. Как я смогу посмотреть ей в глаза? Как…?
Успокоившись, чтобы Мамаев ничего не заподозрил, позвонила ему и предупредила, что сегодня идём на ужин к моим родителям, тот согласился. Но никакой радости в голосе я не услышала, как прежде, когда отец и Дима хорошо общались. Только обречённость, как будто его заставляют силком туда идти.
— Дима, я могу сходить одна, — предложила, думая, что в таком случае, если он не хочет — он откажется, и мне не придётся переться с ним в родительский дом. Чему я буду несказанно рада, но чуда не случилось.
— Нет, Тея, я буду, — и отключился, сославшись на то, что много работы.
Впрочем, как и всегда. Ничего в этой жизни не меняется.
К шести часам я была готова. Надела лёгкое, воздушное, нежно-пудровое платье, слегка накрасилась, волосы оставила распущенными, на ноги лёгкие босоножки.
