Еникеев сам не понял, что заставило его пойти за Полиной, но не пойти было невозможно: ее лицо, всегда такое живое, словно остановилось; не застыло, а именно остановилось, будто раньше бежали куда-то глаза, губы, скулы и нос Полины Чешкиной, и вдруг встали, как часы, у которых сломался маятник. Она смотрела не перед собой, а в глубь себя – Паша отчетливо увидел это за те секунды, что она шла ему навстречу. Он не мог оставить ее одну, но и не мог подойти, спросить, все ли в порядке с Владиславом Захаровичем и не может ли он чем-нибудь помочь – такая мысль просто не пришла ему в голову.

"Он пошел за ней, напряженно вглядываясь в идущих навстречу прохожих – вдруг кто-то не захочет отойти в сторону и грубо толкнет ее на проезжую часть, в поток машин... Но прохожие расступались, уклонялись в последнюю секунду, поняв, что девушка не свернет, и Паша немного успокоился: был, был у нее ангел-хранитель, которого он даже как-то нарисовал, изобразив в виде рыцаря – рисовать ангелов с крыльями казалось ему пошлым, а пошлость не выдержала бы ни одного мига рядом с Полиной Чешкиной.

Не думая о том, как далеко ему придется за ней идти и зачем же он, собственно, идет, лишь пытаясь представить себе, где мог бы находиться тот самый нарисованный им рыцарь (летел сверху? шел чуть поодаль, как и сам Пашка?), Еникеев пропустил тот момент, когда девушка, словно проснувшись, вскинула голову, остановилась, и чуть не налетел на нее. Это была подходящая секунда, чтобы извиниться и спросить, что же все-таки у нее случилось, но он не успел – по-прежнему не замечая его, Полина свернула к пятиэтажному дому с пыльными после зимы окнами.

Перед входом в подъезд он задержался, дождавшись, пока девушка войдет, и лишь потом подбежал, распахнул дверь, быстро заглянул внутрь, прислушиваясь к шагам, раздающимся все выше и выше по лестнице.

Но шаги затихли, когда он почти догнал ее, и Паша, тяжело дыша, застыл на четвертом этаже, зная, что она стоит над ним, но не слыша ни единого звука.