А Вера Васильевна, которая прожила с Мариной всю жизнь, говорила, что Нескорова занята зарабатыванием денег именно для того, чтобы содержать ущербного ребенка, понимаешь? И что Разлогов никогда ей не помогал. А он помогал, я точно знаю! На что он мог давать ей такие деньги?!

– Я не знаю, – растерянно сказал Волошин.

– И зачем она постоянно ездит в Смоленск? А бабка сказала, что ездит она именно в Смоленск! Зачем?..

– Я не знаю, зачем, – громко сказал Дэн Столетов, и Глафира на него оглянулась. Он стоял в дверях разлоговского кабинета, и волосы у него торчали в разные стороны, – но точно не затем, чтобы посещать там какой-то интернат для умалишенных.

– Откуда ты знаешь?

– Оттуда, – сказал Дэн уверенно и показал большим пальцем себе за плечо, – из мировой сети. Ты что, думаешь, я в аське сидел? Или в игрушки играл? Никакого интерната для умственно отсталых детей в Смоленске нет.

– Подожди, – сказала Глафира то ли Дэну, то ли себе самой, – подожди!

И опять схватилась за волосы. Среди светлых прядей сверкнул огромный бриллиант. Все смотрели на нее. Варя все стругала картошку, потом бросила нож и вытерла руки.

– Если интерната нет, значит, может, и ребенка нет? То есть, может, он на самом деле умер? А? Может такое быть? – Глафира подумала немного. – Нет, не может. Марина, конечно, способна сочинить все, что угодно, но бабку вряд ли удалось бы обмануть. И зачем? Зачем?! И машина с водителем! Если у Разлогова не было тогда ни машины, ни водителя, значит, он не мог приехать, когда бабка была на рынке!

– На каком рынке, Глаша?

– А раз он не мог приехать, значит, он не мог ее избить!

– Да не избивал он ее! – заорал Волошин. – Это просто какая-то чушь собачья! Он ее любил! Я думал, он ее до сих пор любит! Я думал, он документы на месторождение ей отдал, потому что тебе не доверял! Он дышать без нее не мог, как же ты не понимаешь?!

– Я понимаю, – сказала Глафира. – Я все понимаю. Но это значит только одно…

– Что?

– Дэн, мне надо повидаться с твоей тетей Олей, вот что, – заключила Глафира. – И все встанет на свои места. Как ты думаешь, она это переживет?.."

"Странное дело, но он почему-то пригласил ее «на кофе», и она почему-то согласилась. Время было решительно не «кофейное», двенадцатый час ночи, но она все равно согласилась, и в лифте они ехали настороженно-враждебные, как будто разом рассердились друг на друга. Она на него за то, что он пригласил, а он на нее за то, что согласилась!..

И что теперь делать?..

Вот что теперь делать?

Этот кофе в двенадцатом часу ночи мог означать только одно, и, собственно, это «одно» он и означал!..

Я не хочу сейчас оставаться один. Ты была со мной весь этот длинный, странный и сложный день. И не то что со мной, но где-то рядом, и я все время помнил о твоем присутствии! И я прошу тебя остаться.