Однако после всего увиденного сегодняшним утром у адмирала были очень сильные сомнения в том, что эти мощные, величественные, но очень тихоходные и жутко неуклюжие и слабоуправляемые «комоды», которыми теперь казались новейшие броненосные монстры французского флота, смогут хоть что-то сделать против бесчинствовавшего здесь этим утром уродца. Вот встать на якорь напротив какого-нибудь берегового бастиона и расстрелять его из своих тяжелых пушек – это да. А против небольшого юркого кораблика, способного зайти в корму и держаться там, расстреливая этих мастодонтов из своих чудовищных пушек – вряд ли.

Вон он как от пароходофрегата увернулся… А это означает, что объединенному флоту просто нечего противопоставить новому русскому оружию. И, значит, дело, так или иначе, начнет неминуемо склоняться к миру с Россией. Соперничество с Англией никто пока не отменял. Адмирал буквально с молоком матери впитал, что главными врагами Франции на море всегда были, есть и остаются именно британцы, и, как и подавляющее большинство его подчиненных, воспринимал нынешний союз с бриттами как временный. К тому же можно было быть уверенным, что надменные островитяне точно не упустят своего и попытаются как можно быстрее завладеть технологиями производства подобных кораблей. Хотя бы через ту же покупку у русских. Поэтому им, французам, необходимо, как минимум, не отстать от своих старых врагов и нынешних временных союзников. Для чего следует начинать действовать уже сейчас…

Адмирал задумчиво кивнул своим мыслям, потом небрежно махнул рукой англичанину, давая тому понять, что он его больше не задерживает, после чего развернулся и двинулся к домику, в котором квартировал.

Да, в письме к императору стоит сосредоточить внимание именно на этом. То есть не на сегодняшнем поражении, а на будущих непременных победах над старым врагом…

Дмитрий Силлов

Бретёр[26]

– Ну и долго вы намерены топтаться перед дверью, Ватсон?

Доктор Ватсон несколько нерешительно потянул за дверную ручку и перешагнул порог.

– Вы как всегда удивляете своей проницательностью, дорогой друг, – произнес он, от смущения забыв про приветствие. – Но как вы узнали, что это именно я?

В полумраке знакомой комнаты плавали сизые клубы дыма, при неверном мерцании свечного огарка казавшиеся живыми.

За окном потихоньку вступал в свои права хмурый лондонский вечер, и при весьма неважном освещении было непросто рассмотреть в темном углу старое, глубокое кресло эпохи Регентства, в котором сидел человек, облаченный в домашний халат, и с неизменной трубкой в руке.

– Элементарно, Ватсон, – произнес человек скрипучим голосом. – Просто у меня за эти годы не притупился слух, вот и все.