Шпаги и шестеренки

– Согласен, – кивнул Холмс, при этом его ноздри раздулись, словно у гончей, учуявшей добычу. – Вряд ли кадрового военного можно напугать шрамами. Не исключаю, что эти истории о своем глазе сам господин д’Альбре распускает специально – подобные байки нравятся не только дамам, но и войсковому начальству, что весьма способствует продвижению по службе.

В то время как Холмс начал произносить свой монолог, играла музыка, но на середине фразы оркестр прервал ее, дабы передохнуть, и последние слова прозвучали достаточно громко. Многие обернулись – английский язык был в высшем свете менее популярен, чем французский, но, тем не менее, его знали многие.

Прервав беседу, он раскланялся с дамой и направился к иностранным гостям. По его походке можно было понять, что поручик настроен более чем решительно.

– Oh, que diable![30] – простонал Талызин.

– Милостивый государь, не потрудитесь ли объясниться? – по-английски рыкнул д’Альбре, приблизившись к гостям.

Вместо ответа Холмс потянул носом воздух и проговорил, обращаясь к Ватсону:

– А вы еще ругали мой табак, доктор. Да он просто амброзия по сравнению с тем, что курит этот французский невежа, позволяющий себе дымить прямо в лицо даме.

– Если ваш друг действительно доктор, это к лучшему, – криво усмехнулся д’Альбре. – Кодекс графа Верже[31] требует, чтобы на дуэли присутствовал врач. Но рекомендую также озаботиться поисками священника.

– Мне он вряд ли понадобится, – лучезарно улыбнулся Холмс. – Но если духовное лицо необходимо вам, то это точно не мои проблемы.

– В таком случае, предлагаю не тянуть время попусту и встретиться на рассвете в Лесном парке, – бросил д’Альбре.

– Я постараюсь это уладить, – вторично улыбнулся Холмс.

– Вот и отлично, – проговорил поручик, залпом опрокидывая в себя содержимое бокала. – До встречи.

И, как ни в чем не бывало, направился к даме, судорожно обмахивающей себя веером.

– Oh, que diable! – повторил Талызин, бледнея на глазах.

– Не беспокойтесь, – усмехнулся Холмс. – Как говорят у вас в России, утро вечера мудренее.

* * *Утро выдалось пасмурным, что, впрочем, неудивительно для осеннего Петербурга.

– Хорошо еще, что дождя нет, – заметил Талызин. – Чрезвычайно мерзко фехтовать в грязи.

– В грязи вообще мерзко делать что-либо, – заметил Ватсон, вылезая из кареты. – Например, копаться в ней, распутывая чужие преступления. Но некоторым это доставляет удовольствие.

Холмс усмехнулся, оценив шутку, которой доктор попытался немного разрядить обстановку – в частности, отвлечь Талызина от мрачных мыслей.