После предъявления обвинения и предварительного слушания, по совету адвоката, я заключил сделку. Признание вины по обвинению в преднамеренном убийстве в обмен на ожидаемый срок в три года. Может быть, четыре, если судья не захочет пощадить меня. При трех сотнях свидетелей невозможно отрицать, что я застрелил ублюдка, который убил моего сводного брата. Поэтому я отказался от права на судебное разбирательство и избежал траты кучи времени и денег на это дерьмо, не говоря уже о потенциальном максимальном сроке. Таким образом, с возможностью условно-досрочного освобождения примерно через год, я буду дома в кратчайшие сроки.

Неплохая сделка — несколько лет жизни за то, что я прикончил того, кто убил Элмо. И осознание того, что я смог покончить с этим куском дерьма тогда и там, тоже чертовски приятно.

— Массимо Спада, вы признали себя виновным по обвинению в непредумышленном убийстве, как это определено законом и регулируется общим законодательством штата Массачусетс, глава двести шестьдесят пять, раздел тринадцать. — Голос судьи наполняет комнату, и его глаза, наконец, встречаются с моими. — Правосудие слепо, мистер Спада.

Все люди равны перед законом. Учитывая серьезность вашего проступка и очевидное отсутствие сожаления в содеянном во время слушания, настоящим я приговариваю вас к восемнадцати годам заключения в государственной тюрьме строгого режима…

В моей голове раздается пронзительный звук, похожий на помехи в старом телевизоре. Он заглушает громкий ропот, внезапно охвативший зал суда.

Восемнадцать лет? Восемнадцать чертовых лет? Нет, этого не может быть. Макбрайд заверил меня, что максимальный срок, который я получу, учитывая связь судьи с Семьей — четыре года.

Это ошибка. Другого объяснения нет. Я поворачиваюсь к судье Коллинзу. Смотрю прямо на него. Жду, когда он объявит, что совершил ошибку, пока все это время звон отражается от внутренних стенок моего черепа. Но он не произносит больше ни слова."

"Кто-то хватает меня за руки и дергает их за спину. Я смутно вижу, как мой адвокат говорит что-то про апелляцию. Каким-то образом, сквозь шум, происходящий как в моем оглушенном мозгу, так и в комнате, мне все же удается услышать лязг наручников, защелкивающихся на моих запястьях.

Этого не может быть. Видит Бог, я не невиновен ни в этом, ни в других совершенных мною преступлениях, но он не имеет права вот так разрушать мою жизнь! Это гребаный кошмар, и мне нужно, чтобы кто-нибудь ударил меня по лицу, чтобы я проснулся, черт возьми!

Я упираюсь пятками в пол, продолжая пристально смотреть на судью, который спускается по ступенькам, покинув свое место.

Нет. Я не позволю ему украсть следующие восемнадцать лет моей жизни.

— Коллинз! — мой рев перекрывает шум приглушенных голосов.