На темени двухметрового батюшки светилась, напоминая нимб, освобожденная от волос площадка, а те, что были по бокам, торчали в стороны, как у Бармалея из «Айболита-66».

– Беда, батюшка, – призналась я, показывая взглядом, что стою на бетоне босиком. – Клянусь, замолю все грехи, но не отправляйте меня подальше. Я и так далеко от дома, а беда меня гонит еще… – Я стала вспоминать слова, которые, по моему разумению, должны дойти до святого отца быстрее, чем другие. – Еще далече… Зело знобит паче, аки собаку. Это… По над городом тьма непроглядная, присно вовеки веков…

Батюшка смотрел на меня, не моргая. Наверное, слушал мою историю дальше.

– На аспида и василиска наступивши… Воззываю к тебе, батюшка, и услышь меня в скорби и зле, и яви мне спасение мое.

Батюшка пригладил космы и вытер пальцами уголки глаз.

– Да ты не русская, дева?

– Наполовину. А на другую половину – латышка.

– Это зримо, – он перекрестился. – А веры какой?

– Христианской, – я уже не могла стоять на этом крыльце. – Верую.

– А крест какой целуешь?

– В каком это смысле? – растерялась я до того, что забыла о ледяном пекле под ногами. – Какой протягивают, тот и целую.

– Православный или католический? – не уступал батюшка ни пяди церковного пола.

– Православный! – осенило меня. – Православный, батюшка!"

"– А ну, перекрестись, – тест продолжался.

Я истово наложила на себя крест.

И священник голосом Верещагина бросил:

– Ну, заходи.

С этой стороны церковь выглядела иначе. Место, где батюшка отдыхал, было заперто, удалено от моих глаз, и мне показали лестницу наверх.

Осторожно ступая босыми ногами по деревянному настилу, я поднялась и увидела почти пустую комнату. Стоял убогий, как и положено, стол, два заново обтянутых, как я заметила, стула и в углу – несколько икон с лампадой. Лампада горела, лики святых смотрели прямо на меня, и эта обстановка заставила меня обмякнуть. Хотелось свернуться клубком и уснуть в тепле, забыв обо всем.

Когда священник явился, он был уже умыт и свеж. Пройдя к столу, он вынул из-за него стул и сел не так, как я думала – как у Ползунова, на допросе – напротив меня, через стол, а рядом.

– Так что случилось, женщина? Одета ты богато, злато на перстах носишь. Но боса. И документов мирских, как я понимаю, тоже нет. Умна, по очам вижу, но зла.

– Чем же я зла?.. – изумилась я.

– А кто обещал поутру бесовские проповеди во дворе читать?

Это было единственное противоречие, и я постаралась его быстро устранить.