Будь покорной — у тебя это отлично получается.
— Елецкий! — она меня дернула за руку и остановилась. Лицо ее стало красным, на губах то появлялась, то исчезала улыбка. — Что за намеки⁈
— Ты это скоро поймешь. Там, в гостевой комнате, — я рассмеялся и поцеловал ее.
Свободная гостевая располагалась по соседству с покоями Елены Викторовны, и это большой минус. Но минус единственный, в целом гостевая — отличная комната, такая же просторная как моя, может чуть менее уютная. Здесь имелась огромная кровать, два кресла и большой диван, рабочий стол с коммуникатором и книжный шкаф. Великолепный шифоньер с рельефами купидонов на дверках, пол покрывал персидский шелковый ковер.
— Располагайся. Здесь свежие халаты, вот полотенца, — я открыл шифоньер. — Ванная через две двери справа. Я к маме загляну, узнаю, что хотела.
— Ты же скоро придешь? — виконтесса положила сумку на журнальный столик.
— Да, можешь стелить кровать. У нас есть чем заняться до утра, — я прижал ее к себе, чтобы Ленская прочувствовала всю твердость моего намерения.
— Сумасшедший. Я утром сгорю от стыда перед твоей мамой. Приходи тихо, чтобы она не знала, что ты здесь, — она оглядела халаты, висевшие в шифоньере. — Кстати, ты будешь спать в другой гостевой? У тебя же там все сгорело.
— У нас вторая занята старой мебелью, так что с тобой — так распорядились боги, — посмеиваясь, я возвел взгляд к потолку.
— Какой кошмар! — она закрыла лицо руками и рассмеялась. — Представляю, что обо мне думает твоя мама.
— Я как раз к ней — узнаю, что она думает, — я направился к двери.
— Получается, что Елена Викторовна хорошо знает мою маму, а моя до сих пор уверенна, что я — хорошая девочка. Елецкий, ну что ты со мной делаешь? — со скрипом она открыла другую створку шифоньера.
— Мне нравятся плохие девочки, — ответил я, выходя. И подумал об Айлин. Госпожа Синицына любила называть себя «плохой девочкой», хотя на самом деле была лучшей на этом свете."
"В комнате графини никого не оказалось. Наверное, мама была в ванной. Чтобы не тратить время зря, я пошел посмотреть на останки моей комнаты. Уже по пути к ней, видя на полу в коридоре дверь, вынесенную взрывом гранаты, я понял, что ничего хорошего там не ждет. Основную ценность для меня представляли только пластины со Свидетельствами Лагура Бархума, и некоторые книги. Остальное, как говорится, дело наживное. Если не сгорели деньги в тайнике, то «нажить» все это добро я могу завтра в течение дня. Вернее, уже сегодня.
В комнате жутко воняло гарью. На полу остались лужицы после стараний пожарных или, скорее, охранников и дворецкого, потому как возле останков кровати валились три хозяйственных ведра. Потолок и стены чернели от копоти, кое-где валялись куски штукатурки, выбитой разрывами гранат.
