До тех пор, пока магическое зрение не показало – плевральная полость свободна, и сдавление легкому не грозит.
Маги, как и медики, должны быть изобретательны. В университете у нас ценилась не тупая зубрежка, а развитие клинического мышления и умение искать информацию, импровизировать.
Снова накатила проклятая усталость, я держалась на честном слове и адреналине. Он кипел в крови, не давая рухнуть от истощения.
Дальше – ревизия раны. Края ровные, такое чувство, что ее нанесли холодным оружием.
– Эл, как дела? – спросил Пискун, и голос малыша был тревожным. – Он выживет?
– Куда он денется? Ему еще объясняться.
На самом деле за саркастическим тоном я пыталась скрыть тревогу и страх. О том, что Норвин может не выжить, думать не хотелось.
Закончив с осмотром, я взялась за иголки с нитками. Ювелир постарался на славу, а ниций ничуть не уступал медицинской стали. Повезло, что мой новый дар заставил сплавиться сосуды, и ткань легкого в этом месте сократилась, но я все равно наложила пару страхующих швов.
Помнится, на кафедре хирургии у нас было соревнование по различным видам хирургических швов и вязанию узлов на скорость. От тренировок у меня на пальцах появились мозоли, но я очень старалась и «вязала» ночами в общежитии, ведь победитель получал зачет автоматом. Преподаватель тогда пополам сгибался от смеха, видя наши старания и алчное желание заработать халявную пятерку. Жаль, победу из-под носа увел одногруппник, но опыт я приобрела хороший, как и память тела.
Когда был наложен последний шов, я аккуратно посадила Норвина, приперев его спиной к стене. Показалось, что он задышал чаще, а веки дрогнули.
– Потерпи, голубчик… вот так…"
"Забинтовала грудь и, натужно кряхтя, переложила на диван. Он был жутко тяжелым и большим, а я слабой, уставшей и пустой, как дырявое ведро. Некоторое время я глядела на бледное мужественное лицо, заострившиеся скулы, закрытые веки. Потом осторожно погладила щеку тыльной стороной ладони.
Он меня спас, защитил, и я отплачу тем же, не отдам в лапы смерти. Я выиграла битву, но война еще не окончена. Самое тяжелое впереди.
– Все будет хорошо, Норвин, – прошептала я, убирая со лба налипшие пряди. – Я останусь с тобой.
После тяжело опустилась на пол и уперлась лбом в диван. Пискун, издав хлопок, принял привычный облик. Прискакал ко мне на колени, заглядывая в лицо перепуганными глазками.
– Все будет хорошо, не надо на меня так смотреть, – утешила я его, а потом почесала брюшко. – Мне не нравится то, что происходит. Вот совсем не нравится. Во что он вляпался?
– Я бы тоже хотел это знать.
– А что там случилось с браслетом? – спросила, еле ворочая языком. Взгляд упал на правое запястье, на котором не было заметно ни малейшего следа украшения.
