— Не вздумай в Петербург возвращаться, тебе здесь делать нечего. А о сыне не тревожься, он у меня ни в чём нужды знать не будет.
— Но… но… Родительское сердце… Совсем дитя… И потом, в Брильянтовую комнату, приглашение её величества, — залепетал Алексей Воинович бессвязное.
Однако князь его не слушал, а Метастазио уже тянул за фалду.
— Папенька! — закричал Митя, бросаясь к отцу. — Я с вами поеду! Не хочу я тут, у этого!
— Ты что, ты что! — зашептал папенька, испуганно улыбаясь. — Пускай так, это ничего, ладно… Приживёшься, понравишься, и о нас вспомнишь. Ты его светлости угождай, и всё хорошо будет. Ну, храни тебя Христос.
Наскоро перекрестил сына и не посмел более задерживать, попятился к двери, кланяясь Платону Александровичу.
— Попрощались? — спросил тот. — И отлично. А теперь поди-ка сюда, лягушонок.
Один остался Митя, совсем один среди всех этих чужих, ненужных людей. И как быстро всё стряслось-то! Только что был с родителем и ничего на свете не боялся, а тут вдруг обратился сиротой, малой травинкой среди преогромных деревьев.
— Еремей, как он тебе? — Зуров слегка ущипнул Митю за щёку.
— Смотря для какой надобности ваша светлость намерена сего отрока употребить, — ответил итальянец, разглядывая мальчика.
Тот слушал ни жив, ни мёртв. Как это «употребить»? Не съесть же? Тут вспомнилось прочитанное из китайской гиштории про злого богдыхана, который омолаживал кожу в крови младенцев. Неужто?!
— Как для какой? — осерчал князь. — Иль ты не знаешь, отчего я утратил сон и дижестицию желудка? Скажи, годится ли он в посланцы любви?
Над головами просителей вылезла косматая башка давешнего пиита.
— Сиятельный князь произнёс слово «любовь»? — закричал стихотворец и замахал листком. — Вот обещанная ода, которую желая бы возложить к стопам вашей светлости и за авторство сих вдохновенных строк нисколько не держусь! Дозвольте прочесть?
Зуров не дозволил:
— Недосуг.
Секретарь взял у пиита листок, сунул в немытую лапищу золотой и замахал на толпу: отодвиньтесь, отодвиньтесь, не для ваших ушей.
Подтанцевал обратно к столику, успев по дороге погладить Митю по голове."
"— Не мал ли?
— Глуп ты, Еремей, хоть и слывешь умником. Мал золотник да дорог. А я сразу придумал, вчера ещё. — Хитро улыбнувшись, Зуров достал из кармана мелко исписанную бумажку. Велел Мите. — Слушай и запоминай.
Стал читать вполголоса, проникновенно:
«Павлина Аникитишна, mon ame, mon tout ce que j'aime![7] Напрасно вы бежите меня, я уже не есть тот, который был. Не беспутной ветреник и не любитель старушьего плотолюбия, каким ты, верно, меня мнишь, а истинный Вертер, коему от нещастныя страсти неутоления жизнь не мила, так что хоть пулю в лоб или в омут головой.
