Каждое слово меняет реальность, каждый взгляд и рукопожатие.

Проснулся я по будильнику. Вскочил, отжался, чтобы окончательно прийти в себя. Облился холодной водой и отметил, что я бодр и полон сил. А вот когда мне было сорок лет, если чуть не доспал — весь день ходишь вареный. Здорово, что я могу оценить, как клево быть молодым!

Мы молча позавтракали. Мама с укором поглядывала на Бориса, гордо сияющего подбитым глазом. Ей предстояло после работы идти в школу на разборки.

Классная Бори, Тамара Никитичн,а — зверюга, спуску им не дает. Ей под семьдесят, но она и сейчас из тех, кто коня на скаку остановит: высоченная, плечистая, суровая, как женщина с картины Васи Ложкина. Взгляд, как у терминатора. Голос… Голос тюремного вертухая. Сразу и не скажешь, мужской он или женский.

В общем, только глянет — сразу паралич, заикание и лужа. Не удивлюсь, если у одноклассников Бори энурез.

Она устраивает очную ставку с участием Карташова, Бори и их родителей — дабы выслушать две стороны.

Ковыряя ложкой манку, Боря говорил:

— А я что, я — защищался, так ей и скажу. Надоело быть лохом! Ян подтвердит. И если Никитична хочет, пусть орет, хоть лопнет!

— В дневнике написано о неоправданной жестокости, — сказала мама. — Неужели нельзя было решить мирно?

— Нельзя, — сказал Борис. — Они не понимают. А я не хочу, чтобы мне на спину плевали!

— Не верится, что не понимают. Дима Карташов на вид приличный мальчик.

— Приличные мальчики тоже устраивают травлю, — поддержал брата я, но мама не унималась и включила пацифистку:

— А если ты его покалечил?

Боря стукнул ложкой по столу, вставая.

— Так ему и надо! Папа точно был бы за меня, а не как ты! Все тебе я виноват.

Он швырнул ложку и рванул в детскую, оставив маму недоумевать, что она не так сделала. Написано в дневнике, значит, так и есть. За замечания надо наказывать, чтобы мы не распускались.

— Он правильно дал в морду, — заключила Наташка. — Не надо его ругать.

Мое мнение было и так понятно. Не доев манку, я поблагодарил маму и встал.

— Ну а что мне, радоваться? — возмутилась она. — Выслушивать теперь… — Она махнула рукой и помрачнела.

Я ее понимал, Никитичну по прозвищу Никитич даже родители боялись, ничего приятного нет в выслушивании ее претензий.

Вышли мы втроем, и нам навстречу ринулся очкарик Мишка из восьмого «А», с которым Боря раньше дружил. Маленький, головастый, с тонкой шейкой и вечными заедами в уголках рта и перхотью в желтых волосенках.

— П-привет! — обрадовался Мишка. — Можно с-с вами в шк-к-к… шкколу?

Борис тягостно вздохнул, но у него не хватило наглости прогнать приятеля поневоле. На брюках Мишки белел отпечаток стопы, судя по размеру, ее оставили младшеклассники. Наверное, вон те лысые пацанята, что сюда поглядывают.