Но тогда нас и клубом назвать можно было с натяжкой, хотя в заездах принимали участие, места брали. Хотелось масштаба. Хотелось сделать это основным видом деятельности, чтобы на всё хватало и душа при этом получала свою порцию необходимого ей ощущения полёта.

Я поднял этот клуб с нуля, и немногие знают, чего мне это стоило. Да и сейчас всё сложно, просто я парней не гружу. Это мои проблемы. Их они коснутся только в том случае, если я проиграю битву с собственным отцом. А проигрывать я не намерен.

Это моя жизнь. Я прихожу сюда в любое время суток, и мне становится хорошо внутри, будто дома.

Газ на пределе. Ветер обтекает тело, а сердце бьётся в такт двигателя. Ему беспокойно.

Чёрт побери, я никогда не был святым! В моей семье без лжи и умения грамотно прикрывать свою задницу вообще было колоссально трудно, а когда у тебя ещё младший брат, который при живом отец нахер никому не нужен и постоянно нарывается на неприятности, это шарашит такой ответственностью.

Вчера сорвался на ней. Внутри горело и чертовски хотелось выплеснуть хотя бы часть этого огня во вне.

Останавливаюсь у вагончика. Парни дымят. Делая козырьки из ладоней, смотрят на меня.

— Кит, дай канистру. Я пустой почти.

Кладу шлем на скамейку, расстёгиваю куртку. Тёплый ветер сразу пробирается под футболку и приятно щекочет разгоряченное, потное тело. Погода в этом году определённо за нас. И я тоже подставляю лицо солнцу, пока Толмачев ходит за бензином.

— Прокатиться с тобой? — вручает мне канистру.

— Не надо. Я кроме дороги сейчас ни хрена не вижу.

— Помогает?

— Угу. Дайте кто-нить сигарету, пожалуйста.

Парни передают. Кит забирает, протягивает мне пачку. Губами вытягиваю одну сигарету. Забираю у Толмачёва зажигалку. Прикуриваю и сразу делаю несколько затяжек. В груди становится тяжело и вместе с тем чертовски хорошо.

Байк остыл. Выбросив затушенный бычок в бочку для мусора, седлаю его и срываюсь на очередной круг. Куртку не стал застёгивать. Ветер врезается в рёбра, парусом раздувает кожаную экипировку. Останавливаюсь, застегиваюсь.