У него… не то чтобы перехватывает дыхание, но неконтролируемый выдох говорит мне, какое Лори совершает над собой усилие.
Весь этот контроль. И он разрешает мне развязать себя, как бант.
Боже мой. Не мужчина, а идеал. Настоящий, блин, идеал.
— Это ж, ну, классика, — говорю я ему.
Сидя верхом, я возвышаюсь над ним, так что ему приходится запрокинуть назад голову, чтобы посмотреть на меня. И в глазах у него такой голодный штормовой блеск.
— Что?
— Риторический подход.
Он пытается рассмеяться, получается нервно.
— Не думаю, что люди, как правило, сдают свою добродетель перед лицом рационального аргумента.
— Да ладно, в семнадцатом веке только так и делали, не знал? Есть целая ветвь, ну, не любовной, а сношальной поэзии, что ли, которая вся про то, как убедить бабу тебе отдаться, потому что… и далее по списку, от «все однажды умрем, так почему бы и нет» до «нас укусила одна и та же блоха, так что нам теперь все равно крышка».
Он вроде как молчит, но тело подо мной звучит, и еще как. Громогласно. Улыбаюсь ему.
— Вот мое любимое:
Нет, больше чем женаты ты и я.
И ложе нам, и храм блоха сия.
Нас связывают крепче алтаря
Живые стены цвета янтаря.[6]
Разве не круче, чем: «Глаза, словно солнца, губы, словно вишни»?
Его ладони ложатся мне на щеки.
«Поцелуй, поцелуй же меня».
Проходит, прихрамывая, вечность.
— Чего ты хочешь, Тоби?
Опасно задавать такой вопрос, когда мой ответ — всего. Но он, наверное, имеет в виду другое. Так что выбираю очевидное:
— Хочу, чтобы ты меня трахнул.
И он накрывает меня как штормовой вал, и это — охереть! — пугает, и — охереть! — полный восторг, и наконец-то — охереть! — происходит. Я лежу на спине, а он на мне — ух ты, сильный — срывает с меня одежду. Прямо натурально срывает. Сквозь колотье сердца и шум крови от нашего движения, и дыхания, и единения я-таки слышу, как что-то практически непоправимое случается с одним из швов. Лори проводит ладонью мне вверх по груди — скорее, чтобы защитить, чем возбудить — и я на секунду не могу понять, чего ему там надо, но потом он стягивает через голову мою футболку, и до меня доходит, что это он проследил, чтобы ткань не зацепилась за пирсинг в соске.
Я сжимаю его плечи и смотрю в лицо — раскрасневшееся и дикое. И, вашу ж мать, чувствую что-то… не знаю… но для меня так охрененно ценно, что он, даже когда настолько распаленный, помнит о такой мелочи.
И я хватаюсь за эту мысль, как за спасательный круг, потому что… Мать моя женщина. Он будто с цепи сорвался. И я как бы прижат его телом и совершенно офигевший от такого натиска, но все равно знаю — уверен как ни в чем другом — что он никогда не причинит мне боль, хоть самую маленькую, милипизерную, абсолютно нечаянную — никакую. Да и, по правде говоря, он мне нравится, и я его хочу, слишком сильно хочу, чтобы бояться.
