Через густые ресницы сначала прорвался яростный жёлтый цвет, за ним — изумрудный и небесно-голубой. И запахи были неправильные — никакого хлеба, а цветущий бярышник и полынь. Она стоит на середине пологого зелёного склона, а снизу, с цветущего луга, к ней идёт улыбающийся Гриша и несёт в вытянутых руках целый сноп ромашек с редкими сиреневыми колокольчиками.
Радостно рассмеявшись, Василиса бросилась навстречу и, налетев на парня, чуть не сбила его с ног — для того, чтобы не покатиться вместе с девушкой к реке, ему пришлось, поймав её на лету, сесть на землю. Ромашки рассыпались, и Василиса, оказавшись у Гриши на коленях, широко распахнула глаза, огляделась и возмущённо спросила:
— И что это ты мне показывал? Вместе с кошкой, моей кошкой, между прочим…
Григорий, широко улыбаясь, посоветовал:"
"— А ты посмотри вокруг.
Оглядевшись, Василиса чуть не провалилась сквозь землю: она так и сидела на весьма удобных коленях, но не на зелёном склоне, а посреди пыльной улицы. Ромашек не было, вместо них Гриша чудом удерживал в одной руке две баклажки с пивом, а от ближайшей калитки к ним ковыляла древняя бабка, потрясая клюкой.
Одним текучим движением поднявшись на ноги вместе с Василисой и пивом, Гриша поставил её на ноги, схватил за руку и потянул за собой:
— Бежим!
Послушно переставляя ноги, девушка на бегу испуганно спросила:
— Кто это? Она опасная? И где мы?
Затащив Василису в ближайший двор, Гриша поцеловал её в висок и радостно объявил:
— Мы — там, где надо, в Крёкшино-два. Хотя они считают, что «два» — это мы, а они как раз первые. А бабка Фиса — очень опасная, до смерти заговорить может, а уж по части допросов ей вообще равных нет.
Василиса ошарашенно огляделась:
— Значит, у меня получилось?
— Так у тебя всегда всё получается.
— А ромашки зачем?
Григорий ответил, даже не задумываясь:
— Мне показалось, что если я покажу тебе — тебя же, но уже там, где надо, и добавлю что-нибудь приятное — ты ведь любишь ромашки — переместиться будет легче…
Помянув добрым словом Никифорову, Василиса сплагиатила:
— Когда врёшь — не делай такое честное лицо. И вообще — лучше бы бутерброд показал, или пиццу: я, по-моему, уже сутки не ела, так что ещё быстрее рванула бы сюда.
Вившаяся у ног Ликси издевательски мяукнула, а Гриша, охнув, опять подхватил её на руки и понёс в дом, громко взывая к очередной тётке с очередным ретро-именем.
Дом оказался маленьким, почти игрушечным трактиром. Василиса была усажена на скамью, обложена подушками и овечьими шкурами, и отдана на растерзание суетливой тётушке средних лет, которая явно собралась закормить её до смерти.
