Коттеджный поселок на шестом километре по Алтуфьевскому шоссе проснулся. Как не похоже на зимнее затишье! По недостроенным коробкам домов лазают рабочие. Визжат пилы. Разъезжают самосвалы с плитами, досками и кирпичами.
Выруливая, словно в слаломе, меж лежащих на поселковых дорожках куч гравия и песка, Катя подъехала к Валиному коттеджу. Ворота, как всегда, распахнуты. Валька, заслышав тарахтенье «Фиата», ждет ее на пороге дома – в своей обычной загородной спецодежде: растянутых трениках и старинном, еще времен аэродрома, свитере.
Катя подруливает прямо к порогу.
– Ты еще в дом мне въехай! – голосисто, точно так же, как всегда, кричит Валя. И широко улыбается.
Катя, подъехав еще ближе, прямо к крыльцу, выходит из машины.
Обнимает подругу. С удовольствием замечает, что ее объятия крепкие, а на щеках играет румянец.
– Ну как ты, как? – не терпится Кате.
– Не дождетесь! – браво отвечает подруга. – Вчера на томографию ездила. Прикинь, заросло все. Як на собаце!
В доме Катю уже ждет накрытый стол. Внушительный салат «оливье», колбаска, рыбка, ассорти из домашних солений.
Только грибов нет – грибы Валентина Лессинг теперь ненавидит. И Катя тоже…
Валя разливает по стопкам водочку.
– Я не буду, мне ж еще ехать, – отказывается Катя.
– Будешь, – грозно говорит Валентина. – Сегодня – сорок дней.
– Чего? – удивляется подруга. И вспоминает: сорок дней, как умер Джейк…
Они молча, не чокаясь, пьют. Набрасываются на закуски. В камине осторожно потрескивают поленья. В окно бьется нетерпеливое солнце.
– Эх, Катька! Погодка прыжковая! – вздыхает Валентина.
– Да тебе твой Ганс не позволит!
– А что Ганс? При чем тут Ганс? – хорохорится Валя. – Так я его и спросила. Он вообще сейчас в Австралии. Да я с ним скоро разведусь! Надоел хуже тухлой капусты! Фриц Гансович!..
Катя молча улыбается. Наезды подруги на мужа давно стали привычными, равно как и ее угрозы развестись.
Ей на минуту вспоминается другой ужин – здесь же, три месяца назад, под католическое Рождество. Как тогда было тесно за столом! Как весело!
– Давай тогда, что ли, и других помянем? – спрашивает Катя.
– Давай, – соглашается Валя.
Они наполняют рюмки."
"– За Фомича и Настю, – провозглашает Валентина. – А за Машку, смотри, пока не пей!.. Мы потом за нее отдельно выпьем, как за живую.
– А она и есть живая… – пожимает плечами Катя.
– А согласись, подруга, она всегда какая-то странная была?
– Да, не без этого… – вяло согласилась Катя.
Они молча выпили. Закусили «оливье».
