Но сначала мне нужно было еще немного успокоиться. И неожиданно успокоение пришло!

Помните, у Высоцкого: «Но тут прошла вся в синем стюардесса, как принцесса, надежная, как весь гражданский флот». Стройная и белокурая фрейлейн подкатила ко мне тележку и ласково улыбнулась, очевидно, почувствовав мое настроение. Я улыбнулся в ответ и подумал, что если уж такие хрупкие девушки не боятся все время находиться в воздухе, то мне бояться просто стыдно. Тем более что со времен братьев Райт, впервые поднявшихся в воздух в 1903 году, прошло достаточно времени, чтобы сделать полеты безопасными.

В общем, следовало успокоиться и получать удовольствие от полета.

Но я все равно попросил стюардессу принести мне коньяк.

За иллюминатором был светло-голубой космос, на фоне которого, до рези в глазах, сияло солнце. Облака остались далеко внизу и были похожи на бескрайнее белое поле, перепаханное самим Богом. Интересно было бы посмотреть, как он это делал в первый день Творения… на высоте (сколько там уже? Ого!) пятнадцати тысяч метров! Как вообще может летать кусок железа, который весит сто тонн?

Прикрыв заслонку (на ум пришел образ страуса, прячущего голову в песок) и отрезав себя от завораживающего в своем сюрреализме зрелища, я прислонил голову к затемненному окну и задремал под мерный рокот двигателей и едва ощутимую вибрацию салона.

Кто-то потрогал меня за плечо, и я тут же проснулся. «Будите меня только в случае хороших новостей!» – сказал… Кто же это сказал? Какой-то французский король… В чем, собственно, дело? Меня следовало будить по прилете в Мексику! Оказалось, настало время завтрака.

Ну что ж, не самая плохая новость!

Позавтракав и выпив стакан сока, я прошелся по салону, разминая затекшие ноги. Интересно, который сейчас час? Хотя по какому времени считать? Немецкому? Но мы уже несколько часов как над Атлантикой. И продолжаем пересекать часовые пояса. Вскоре отключили свет, и люди закутались в синие шерстяные одеяла, превратившись в странные коконы.

Некоторые смотрели новый голливудский фильм, сменивший на экране наш маленький нарисованный самолетик. Я бы тоже посмотрел, но слушать, как Мел Гибсон разговаривает на немецком, было выше моих сил. Уши все-таки заложило, и все звуки слышались приглушенно, словно под водой. Реальность понемногу продолжала смешиваться с ирреальностью. В полумраке салона казалось, что люди впали в летаргический сон, даже те, кто таращился сонными остекленевшими глазами на экран.