– Так значит завтра боевой вылет на Медрикс? – переспросила Хунька.
– Да, – машинально отозвалась я.
– Так… Мне срочно нужно в ангар… – засуетилась подруга.
– Стоять! – уже по инерции остановила Хуньку, – колись!
– Чего уж… признавайся… – усмехнулся Стас.
– Сговорились? – обвела друзей взглядом и укоризненно покачала головой.
– Аль, ну я подумала, что вздыбленная прическа, сделанная эленмарской принцессе апаньярской, не помешает, так что подговорила статически зарядить обруч командира. В сущности, это можно и не исправлять, в бою не помешает. А вот с Дружком сложнее… – она притихла и, видимо, соображала, как помягче мне признаться.
– Говори уже… – добродушно разрешила я.
– Ну… Мне показалось будет забавным, если за каждую неточность в полете Фингорм получит небольшой разряд в пятую точку, – призналась она.
– Чтоооо? – выдохнула я, не находя больше никаких слов.
– А что? – захлопала глазами эта бестия, – он мне сам сказал, что его задница в моем распоряжении.
– Хуня… – конечно я любила подругу, но порой ее явно заносило на поворотах и не мешало придать нужное направление, – ты мне желание проиграла?
– Да, – согласилась она.
– Так вот, озвучиваю тебе мое желание – ты хотя бы неделю даешь мне пожить спокойно, ничего не выдумываешь, никому не мстишь и ведешь себя, как образцовый…
– Всунь! – закончил за меня Стас.
– Курсант! – поправила я, строго зыркнув на Погодина.
– Понял, командир, молчу! – он показательно прикрыл рот рукой.
– Жестокая ты, Верник, – обиженно сказала Хунька, – но долг есть долг! Мне идти к корабликам все исправлять?
– Сиди уже, недоразумение, – улыбнулась я, услышав ее показательный всхлип, – сама я с ними завтра поговорю, перед вылетом.
Утро выдалось суматошным и… ранним. Вместо жуткого сигнала побудки прозвучал более жуткий сигнал тревоги. Казалось, вот только закрыла глаза и сразу нужно вставать, куда-то идти, что-то делать. Пока я пыталась открыть глаза, шустрая Хунька уже заняла санблок. В итоге до лифта мне пришлось топать одной.
За очередным поворотом меня притянули к широкой груди и знакомые уже губы властно накрыли мои. «Леденец» целовал жадно, неистово, с таким упоением, что мои ноги невольно подкосились, но упасть мне не дали, придержав за талию.
– Аля… Аленька… – шептал он, – я не знаю, как за минуту сказать тебе обо всем, что чувствую. Да, я эленмарец и у меня осталось всего двадцать лет, но если ты примешь меня, то все они твои. Слышишь, птенчик?
Ответить мне не дали, потому что сладкие губы вновь накрыли мои. На этот раз поцелуй был тягуче-нежный, ласковый, заставляющий тысячи мурашек покрывать мое тело. Дарин целовал меня, а я плавилась, горела и отвечала ему, словно это был самый последний наш поцелуй.
