До места Хоботишкины благополучно добрались поздним вечером 9 октября 1931 года. Затаились в тальниковых кустах ниже Ерошкиной плотины, над которой высилась бревенчатая башня крупорушки. Стали ждать полночи, когда село окончательно угомонится и заснет. На пруду изредка бухали выстрелы по уткам, начавшим перелет с полей на воду. Глухо шумела вода, льющаяся через плотинный водосток. Прислушиваясь к этому шуму, Емельян в сердцах сказал отцу:

— Дурак ты, тятька! Не поджигал бы крупорушку — жили б мы теперь в своем доме. И золото под боком бы хранилось.

— Заткнись, умник! — обиделся отец.

— Я в строительство крупорушки капитал вложил. Думаешь, легко было подарить кровный кусок колхозной голытьбе?..

— Будто в колхозе одна голь и собралась. Другие тоже капиталы вкладывали, а ныне сопят тихо и не рыпаются.

— Всяк по-своему с ума сходит.

— Из всех березовцев да серебровцев только мы и оказались с ума сошедшими, — буркнул Емельян.

— Не скули, щенок! — визгливо сорвался отец. — Без тебя тошно…

После полуночи, когда выстрелы на пруду стихли и охотники, видать, разбрелись по домам, Хоботишкин-старший направился окольной тропой в Березовку.

Емельян сжав в онемевших ладонях заряженную берданку, остался сидеть под тальниковым кустом. Ночную тишину теперь нарушал лишь шум воды у плотины да где-то далеко, в болотистой пойме, жутко стонала выпь."

"Вернулся отец перед рассветом. Опираясь вместо батога на заступ с коротким черенком, он тяжело опустил на траву пухлую кожаную торбу и устало повалился рядом с Емельяном.

— Почему так долго колупался? — спросил Емельян.

— Замок у амбара сменили… Ключ не подошел… Пришлось подкоп рыть… — хрипло переводя дыхание, ответил отец.

— Утром увидят разрытую землю — искать нас станут.

— Не… Я так замаскировал… комар носа не подточит.

— Лопату колхозную зачем унес от амбара?

— Задышка придавила… Чудом выкарабкался из подкопа и… через силу сюда доскрипел…

— Хватятся лопаты — искать станут.

— Не каркай… Это наш собственный заступ, из заначки…

Емельян поднялся:

— Пошли, тятька, пока не рассветало.

Отец тяжело встал на ноги, нагнулся за торбой и вдруг, захрипев, ткнулся лицом в траву.

— Тятя, ты чего?! — перепугался Емельян.

— Говорю, задышка… Подмогай…

Емельян зажал под мышкой берданку, взял в одну руку увесистую торбу, а другой — поднял отца.

Кое-как отдышавшись, тот попросил подать ему заступ. Опираясь на него и постанывая, он зашаркал сапогами следом за Емельяном. Выбравшись на проселочную дорогу, побрели от Ерошкиной плотины в сторону райцентра. На подходе к развилку, где один конец дороги уходил в Серебровку, их застал рассвет. Чтобы не встретиться со знакомыми земляками, свернули в березовую чащу и, затаившись, стали ждать вечера.