За день Хоботишкин-старший оклемался. Бледное лицо его к полудню порозовело. Надсадный хрип в груди утих. Илья повеселел и, ласково поглаживая пухлую торбу, мечтательно заговорил:

— Ну, сын, теперича нам и Нарым не страшен. С таким капиталом развернемся на широкую ногу…

— Чтобы еще раз раскулачили? — усмехнулся Емельян.

— Опять закаркал! Типун тебе на язык… — отец трижды сплюнул через левое плечо. — Вот проклятое время настало — собственным запасом распорядиться не в состоянии… Ну, ничего! Золото всегда будет золотом… — Он опять погладил торбу. — Поглядим, чья возьмет…

Вечером, когда березовую чащу затянули сумерки, Хоботишкины стали пробираться из зарослей к проселочной дороге.

Емельян плохо ориентировался в лесу и шел следом за отцом, приспособившим торбу на спине наподобие рюкзака. На дороге было светлее, чем в глубине леса. Поэтому, затаившись за деревьями у обочины, решили дождаться полной темноты. Они видели, как из Серебровки к Ерошкиной плотине прошагал Лукьян Хлудневский с ружьем на плече. Прождав после этого еще с полчаса, тронулись в путь. Едва вышли на дорогу — из поворота от Серебровки вывернулся навстречу запряженный в ходок белоногий Аплодисмент. Не раздумывая ни секунды, Емельян с заряженной берданкой шмыгнул за ближайшую березу. Отец же, замешкавшись, оказался прямо перед жеребцом.

— Илья?.. Хоботишкин?.. — послышался удивленный голос колхозного председателя Жаркова.

Отец невнятно что-то забормотал. Жарков легко соскочил с ходка. На удивление, председатель был без костылей. «Нога у него выросла, что ли?» — мелькнула у Емельяна нелепая мысль, и он осторожно взвел затвор берданки.

— Ты почему, Илья, не в Нарыме?! — теперь уже сурово спросил Жарков.

Хоботишкин-старший словно онемел. Не долго думая, Емельян вскинул берданку и нажал на спусковой крючок. Приглушенный высокими березами выстрел бухнул, как в погребе. Тотчас Жаркова будто кинуло навзничь. Жеребец рванулся вперед, но старик Хоботишкин успел схватить его за узду, и тот, видимо, узнав прежнего хозяина, притих. Опомнился Емельян от бормотания отца:

— Молодец, Емелюшка. Спас, родимый, и меня, и золото от верной гибели. Откуда его, чертяку, вынесло…

— Бежим, тятька, — сорвавшимся голосом просипел Емельян.

— Сдурел! Надо мертвяка зарыть подальше от дороги. Тащи, сынок, откомиссарившегося большевика в лес…

— Боюсь я, тятька!

— Слюнтяй паршивый!.. — осерчал отец и засуетился: — Если поджилки дрожат, угони жеребца, чтоб не маячил на дороге. Вдруг еще какой полуночник навернется — хана нам тогда наступит.

— Куда гнать?

Отец махнул рукой в сторону райцентра:

— Там просека влево сворачивает. Заезжай с дороги в нее и стой ни с места. Как зарою упокойника, прискребусь туда.

— Давай торбу, чтоб не мешала.