Никоненко не слушал, оглядывая серый от грязной воды и сугробов двор, но ненужные слова лезли в череп, застревали в нем, мешали соображать.
Значит, выходов еще два. Машина останавливалась здесь.
— Ты не видел, он никого из машины не вытаскивал?
— Да я не смотрел, — сказал Миша-Божье-Слово, шмыгая мясистым носом, — чего мне смотреть-то? Я ж понимаю, что такая машина сюда просто так не заедет. Я погляжу, а мне потом по башке. Или вы, или тот, кто на машине приехал. Я ведь ни от кого не прячусь, все знают, где меня найти можно. Так что ни к чему мне.
— Вот если б поглядел, я бы тебе, как в Библии, разом тридцать три греха списал, — взглянув на капитана, назидательно произнес майор Булкин.
— Дак откуда ж я!..
Дернув, Никоненко достал из кобуры пистолет.
— Петр Петрович, ты бы пошел к тому лазу, где твоя Зинка-Плесень живет. А гаврика у колодца поставь. На всякий случай.
Майор пожал плечами.
Прилаживаясь к ставшей неудобной кожаной перевязи, Никоненко дернул шеей. Ноги вязли в ноздреватом снегу, записанном людьми и собаками.
Черный зев подземелья был прямо перед ним. Там было темно, как будто оттуда начиналась дорога в преисподнюю.
— Может, с тобой пойти? — спросил сзади майор Булкин.
— На ту сторону иди, Петр Петрович. Здесь я сам."
"Шум улицы отрезало сразу, как ножом. Глаза быстро привыкали к темноте. Цементный пол, цементный потолок, цементные стены. По стенам трубы. Что за трубы? Почему так много? Куда ведут?
Коридор повернул, и стало совсем темно. Он постоял, привыкая. Только впереди и как будто слева колыхалось что-то неясное, как разбавленное чернильное пятно. Свет? Откуда там свет?
Он двинулся вперед, пригибаясь все ниже, потому что потолок стал прижимать его, и в середине размытого чернильного пятна увидел темную бесформенную кучу.
Труп? Груда тряпья?
Он зажег фонарь. Желтый конус выхватил из мрака кусок цементного пола и гору каких-то тряпок. Никоненко присел и потянул что-то тяжелое и мокрое. Женское пальто, явно не позабытое здесь Зинкой-Плесенью, подругой майора Булкина.
Все правильно. По крайней мере кто-то из них — Алина или Маруся — здесь был.
— Маша! — позвал он осторожно, и каменное эхо следом за ним прошипело презрительно “аша”. — Маша!
Откуда-то спереди, где потолок был еще ниже, послышался шорох и странный писк, не похожий на крысиный.
— Маша! — повторил он и на четвереньках быстро пополз вперед. Адреналин совсем разбух в горле, в ушах, в голове, мешая дышать и видеть.
Еще чуть-чуть. Пять метров. Три. Один.
Он нашел их в глухом цементном кармане. Фонарь равнодушно выхватил из мрака концлагерные детали — грязные заголившиеся женские ноги, бурые пятна крови, перекошенные рты и немигающие глаза. В них не было ничего похожего на жизнь. Только огромный, вязкий, безысходный ужас.
