Ох, не знает эта баба своего места! Мало ей было внимания мужеского за столом, так она в центр горницы вышла и давай со знатными людьми разговаривать, да так запросто. Никакого страха или робости женской, как равная. Вот что значит – мужеским именем девку нарекли. В портах ходит и ведет себя как мужик. Да как-то она так ловко разговор повела, что и у князя выпросила немыслимое – разрешение на пир да, виданное ли дело, с женами. И сами гости как чумные, сидят да поддакивают. Может она наговор какой знает, что ей отказать никто не может?

А потом она запела… Голос сильный, властный, разносился под сводами горницы, стрелой проникая в душу, расцветая цветком дивным и словно поднимая над землей.

Кровь закипала в жилах, душа рвалась. Обомлел я, на мгновение подумал, что не баба, а диво неведомое к нам попало. Но потом поймал себя, что подпеваю ей как дурень, осекся. И снова злость за горло душит, от того, что собой перестаю владеть рядом с ней.

За песню ту, что всем пиром пели, князь самолично ее мечом одарил. Да и опоясал им прилюдно, охватывая руками стан тонкий, шепча что-то на ухо. Причем по-хозяйски так, словно право имел к ней прикасаться, будто обменялись уже кольцами да обручьями.

А я ведь специально на руки ее смотрел, когда они к столу возвращались. Не было на ее пальцах ничего, только странный перстень с руной, с которым прибыла она.

Видимо, чтобы рожу мою сумрачную разгладить, Велеслав самолично от поданной дичи отрезал шмат да мне на тарелку шлепнул. Как тут отказаться? Нехотя отправляю кусок в рот… а там что-то такое нежное да сочное, немыслимое, аж пальцы проглотить можно. Никогда такого не ел. Ну думаю, хоть тут что хорошее, наемся вдоволь.

Ан нет.

– Смачно, друже? – спрашивает князь.

– Да уж, расстаралась твоя кухарка нынче. Ел бы и ел.

– Это от того, что Ярослава ей указ дала. Под ее началом готовили.

Пальцы сами разжимаются и роняют дичь на тарелку. А недожёванный кусок встает поперек горла, вызывая кашель надсадный, как у старого пса. А чтоб тебя, и тут она! И поет, и пляшет, и на кухне незнамо что вытворяет. Спасу от нее нет. Чтобы не притронутся случайно к еще одной кухонной ворожбе, не ем более ничего. Только пью. Небольшой сторонник я медовухи, но тут она идет на ура. Пью и надеюсь, что перестану слышать здравицы «За Ярославу-воительницу» и смех, что справа от меня.

Особливо ее – низкий, грудной, завораживающий. Весело им. Особенно ей, меж двух мужиков хвостами крутит, словно сука течная.

Медовуха не спасает, а потому прощеваюсь с князем, да и выхожу вон. На дворе свежо, сажусь на колоду, что далее всего стоит. Воздух вечерний, духмяный, голова от прохлады быстро становится ясной. Долго сижу. Домой бы уже пора, недалече живу, да зачем? Кто меня ждет? Слуга верный, да кухарка старая.