Он и в редакции проделывал подобное: ловил людей на эмоциях, как какой-нибудь экстрасенс. И, поймав раз, уже не выпускал – при случае засыпал в эти прорехи шуточки, замечания, ухмылки, раскачивал человека, как лодку в шторм.
– Я веду себя прилично, – сказал он. – А ты, похоже, не понимаешь, с кем имеешь дело.
– Запрещено прикасаться к персоналу, – сказал охранник.
– Сейчас я медленно встану, – Соколов стал подниматься, и его качнуло. – Медленно возьму телефон и медленно наберу номер. Это номер моего хорошего знакомого, человека с Лубянки. Если ты все еще будешь торчать у моего стола, когда он возьмет трубку, я скажу ему, что меня здесь обижают. Знаешь, что будет потом? Тебя увезут прямо отсюда. Увезут недалеко – всего лишь через пару улиц. Потом тебя спустят в подвал большого мрачного дома и будут пытать. Натурально пытать, как в Средние века. Потом, когда несколько дней о тебе ничего не будет слышно, забеспокоятся твои родные. Они попытаются звонить, но твой телефон будет отключен. Потом они приедут сюда. Здесь им скажут, что тебя увезли в неизвестном направлении неизвестные люди, забрав прямо посреди рабочей смены. Эта официантка, за которую ты сейчас вписываешься, будет последним человеком, который увидит тебя. Больше тебя не увидит никто. Ну? – Соколов начал набирать номер. – Сыграем в игру?
Охранник кашлянул и поправил галстук. В трубке раздались первые гудки. Их услышали все – видимо, Соколов для пущего эффекта включил громкую связь.
– Не надо больше трогать персонал, – глухо произнес охранник и отступил. Ганин видел, как удаляется, протискиваясь сквозь посетителей бара, его спина.
– И водку не забудь! – заорал ему вслед Соколов. – Оплатишь нам моральный ущерб.
Он захохотал и бухнулся обратно на стул. Ганин наблюдал за ним, потягивая из кружки. Внутри него кипела злость. Он вспомнил, как поднимал заплаканного жирдяя с пола в их последний редакционный день, как вытирал ему слезы, точно заботливая мамаша, и как волновался, не помутились ли от известия об увольнении у Соколова нервы. Сумеет ли он прийти в себя?
И вот теперь он вновь видел толстого во всей его царской красе. Того толстого, о котором успел забыть. Мерзкая желеобразная масса сидела напротив него. Масса только что поочередно унизила двух человек и искренне радовалась этому.
– Давай, Андрюх, – Соколов, румяный от только что совершенной гадости, разливал остатки из графина. – Двинем, что ли, еще по одной. Сейчас новую принесут.
Они двинули. Соколов закурил. Золотые часы зловеще блеснули.
– Ну, так что там? – спросил он. – Нету у вас в пиаре мест? Устал я от всего. От гада своего устал.
– Это ты у него научился? – спросил Ганин, кивнув в сторону, куда удалился официант.
Соколов осклабился:
– Это я всегда умел.
