Колчановский соглашается так просто, что я охотно понимаю, как парень мирится со всякими неудобствами, когда мотается по миру. В его послужном списке преподавание в школе в Боливии, спасение черепах в Таиланде, работа с беспризорными детьми в Перу, а ещё Гондурас, Мексика, и, конечно, Корпус мира, с которым он объехал больше тридцати стран."

"Наверно, только моему отцу мог не понравится этот Человека Мира. Хотя имею ли я право судить. Вот когда будет у меня взрослая дочь, я сам захочу ли ей такого мужа, который к тому же женится на каждой встречной?

И я ещё додумываю свою мысль, когда мой отец присоединяется ко мне в вестибюле.

- Я не знал, - садится он рядом со мной на лавочку у большого, во всю стену, окна.

За окном темно. Тихо шуршит дождь. В маленьком мокром палисаднике создают уют бледные круглые фонари. И я киваю вместо ответа.

- Я приезжал. Не буду врать, будто чувствовал про беременность, про ребёнка. Даже не подозревал. Но я просто её любил. И, может, если бы настоял, дождался, не поверил твоей бабке, что она замужем, - он вздыхает. - Что уже теперь. А ведь я потому и приехал, что никак не решался жениться. Стоял у запертой калитки за глухим забором и всё думал: если она сейчас выйдет, я её ни за что не отпущу. И гори оно всё синим пламенем. Заберу, увезу, не буду даже спрашивать её согласия.

- Мать ей даже не сказала, что ты приезжал. Но она тоже тебя ждала, - сердце сжимается от его откровений.

И эта скользкая, жалящая мысль, что ведь и правда всё могло сложиться не так. Только кто же знал.

- Не повторяй её ошибок со своей дочерью, - хлопаю его по ноге и встаю.

- Саша, - окликает он меня. Я замираю, разворачиваюсь. И хоть с языка рвётся привычное «Алекс», не поправляю его. Первый раз не возражаю. Он протягивает мне старенький снимок. - Это единственная фотография, что у меня была.

Они такие молодые. И такие счастливые на этом блестящем свежеструганными перилами мосту.

- Я однажды спросил, почему она назвала меня Саша, - вглядываюсь в мамино лицо. А ведь я думал, что её забыл. Но нет, она именно такой и осталась в моей памяти. Красивой, женственной, всегда улыбающейся.

- И что она тебе ответила?

- Что не знает имени лучше, - возвращаю я снимок.

- Оставь себе, - встаёт он. - Полина сказала, у тебя ничего не осталось.

- Спасибо, - усмехаюсь, пока прячу снимок в карман. Вот что-что, а шпионка из моей жены так себе: всё разболтала. Но, наверно, это и к лучшему, что он знает так много. Что мне ничего не придётся объяснять самому.

- Твоя мать была лучшим воспоминанием в моей жизни. Я и представить не мог, что она подарит мне так много. Сына, - разводит он руками. - Сына, о котором я всю жизнь мечтал.

- Не торопись с выводами, отец, - я всё же произношу это слово. И оно даже не режет слух. Не застревает в горле. Не звучит чем-то чужеродным.