Через некоторое время она попыталась углубиться в чтение, но вместо этого принялась поправлять розу на корсаже. Роза была большая, алая. Она пылала огнем прямо у ее сердца и, как огонь, согревала ей душу, трепещущую под прохладными свежими лепестками. Рюбарре снова вздохнула. Она была очень счастлива. Небо было таким голубым, воздух мягким и душистым, солнечный свет таким ласковым, что сердце девушки пело, пело для розы, прикрепленной на груди. Вот, что оно пело: «Из тысяч незнакомых один пришел ко мне». Так пело ее сердце под розой на груди. Два сизых голубя с шелестом пронеслись мимо и опустились на террасу.

Там они принялись раскланиваться, расхаживать друг за другом, подпрыгивать и кружиться на месте. Рюбарре засмеялась, глядя на них, и вдруг увидела перед собой Клиффорда. Он держал шляпу в руке, а лицо его расплылось в такой умоляющей улыбке, которая растопила бы сердце бенгальского тигра.

Рюбарре перестала улыбаться, нахмурилась и с любопытством посмотрела на молодого человека. В эту минуту он вдруг напомнил ей подпрыгивающих голубей, и девушка прыснула от смеха. Неужели это Рюбарре? Как она переменилась, как переменилась! Это песня в ее сердце заглушила все остальное, песня дрожала на губах и проливалась смехом.

Все равно над чем – над голубями или мистером Клиффордом.

– Вы думаете, раз я отвечаю на приветствия студентов в Квартале, вы можете обойтись со мной без церемоний? Я вас не знаю, сударь, но тщеславие – это второе имя любого мужчины. Так вот, будьте сдержаны, мсье Тщеславие, иначе я перестану отвечать на ваши поклоны.

– Но я прошу, я умоляю вас позволить мне выразить вам свое почтение, которое так долго…

– О боже, мне не нравится, когда выражают почтение.

– Позвольте мне говорить с вами, хотя бы время от времени, хотя бы изредка.

– Если я позволю вам, значит, придется позволить всем остальным.

– О нет, я буду вести себя очень осмотрительно…

– Осмотрительно? Почему?

Ее глаза были очень ясными, и Клиффорд на мгновение вздрогнул, но только на мгновение. Дьявол безрассудства овладел им. Он встал на колени и предложил ей всего себя – душу и тело, руку и сердце, и все движимое и недвижимое имущество. И пока произносил слова, знал, что он дурак, что влюбленность – это не любовь и что каждое слово связывает его честью, от которой нет спасения.

И все это время Эллиот хмуро рассматривал площадь с фонтанами и удерживал бульдогов, которые отчаянно рвались с поводка на помощь Клиффорду. Даже они чувствовали: что-то не так. Внешне невозмутимый Эллиот бормотал про себя проклятия.

Когда Клиффорд замолчал, его охватило судорожное волнение, онначал возвращаться к реальности. Он уже пожалел о своих словах, но отбросил в сторону малодушие и хотел было уверить ее в своих чувствах.